Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Хотя пародийное воспроизведение Шолом-Алейхемом речи малообразованных еврейских женщин служит прежде всего для создания комического эффекта, идиш его мачехи был тем самым языком, благодаря которому он обрел собственный голос, и это очевидно следует из его писем, где он призывал женщин заниматься литературным трудом и самим выступать от собственного имени. Для него идиш был не только языком, но и воплощением мира штетла, в котором этот язык звучал. Для зарождающейся литературы на иврите идиш был языком бабушкиных сказок, а иврит – языком возвращения в Землю обетованную [Frieden 1997: 10][228]. В личной переписке Шолом-Алейхема, которую Шмуэль Нигер называл «импровизированным словотворчеством» («improvizirte vortkunst»), писатель прибегал к той же цветистой речи, которую использовали его персонажи. Из сохранившихся писем для нас представляет интерес переписка на идише между Шолом-Алейхемом и женой его коллеги по писательскому цеху Д. Я. Айзмана[229]. В открытке от 8 марта 1909 года Шолом-Алейхем пишет жене Айзмана: «…так как вы не гойка (keyn goye), мы можем переписываться на идише». Замечание о том, что госпожа Айзман «не гойка», является добродушной насмешкой над ее мужем, с которым он поддерживал выдержанную в более формальном стиле переписку на русском. Шолом-Алейхем называет идиш жены Айзмана «Loshen-Koydesh» (священным языком), тем самым подчеркивая важность сохранения еврейской языковой традиции: повседневный идиш восточноевропейских евреев почитается здесь так же свято, как и древнееврейский язык Библии[230].

Сорочинское эхо

Главный герой рассказа Шолом-Алейхема «Заколдованный портной» (1901) – это еще один горе-коммерсант с благими намерениями[231]. Шимен-Эли-Шеме-Колейну, чье полное имя вместе с прозвищем переводится как Шимен-Господи-Внемли-Нашему-Гласу, такой же растяпа и подкаблучник, как гоголевский Солопий Черевик. Накопив немного денег на покупку дойной козы для своей жены, Шимен-Эли отправляется на рынок в село с говорящим названием Козодоевка. Попав в незнакомый коммерческий пейзаж, он первым делом слышит разговор по-украински между несколькими женщинами, спорящими из-за пола цыпленка, – это прелюдия к той путанице, которая ожидает его самого:

– Чуешь? Чуешь? А що тоби за курку?

– Яка курка? Це пивень, а не курка!..

– Нехай буде пивень! А що тоби за курку? [Sholem Aleichem 1917–1923, 16: 22–23; Шолом-Алейхем 1959, 4: 17][232].

Подобно тому как картины и звуки ярмарки завораживают гоголевских Черевика и Параску, увиденное и услышанное на рынке в Козодоевке производит гипнотический эффект и на Шимена-Эле:

В двух шагах отсюда – синагогальный двор. Здесь сидят старухи, торгующие мелкими грушами, подсолнухами и бобами; здесь же меламеды обучают ребят… Дети кричат, козы – бесконечное количество коз! – прыгают, таскают солому с крыш, либо лежат на земле, трясут бородками, греются на солнце и жуют жвачку [Sholem Aleichem 1917–1923,16:23; Шолом-Алейхем 1959,4:17].

Рынок с бесчисленным количеством коз оказывается тем местом, где Шимон-Эле попадает под действие злых чар (kishuf), которые приведут его к печальному концу. Дойная коза, купленная горемычным портным, приобретает над ним слишком большую власть. По пути домой в Злодеевку Шимен-Эле останавливается отдохнуть в шинке, где распоряжается его дальний родственник Додя, который хотя и не смыслит ничего в религиозных текстах и обычаях, зато хорошо разбирается в козах. Подобно Грицько из «Сорочинской ярмарки», с помощью цыгана подменившего кобылу Черевика на красный обшлаг свитки, Додя, напоив Шимона-Эле, вместо дойной козы подсовывает ему козла, мстя портному за его хвастовство. То, что в Козодоевке было «ангелом, а не козой», в Злодеевке оборачивается демоном, неспособным давать молоко. Когда портной пытается вернуть козла обратно, он снова заглядывает в шинок, и Додя производит обратную подмену, из-за чего Шимен-Эле попадает в еще более нелепое положение.

Как и гоголевский Черевик, Шимен-Эле становится жертвой собственных суеверий. Видения преследующей его козы очень напоминают страхи Черевика, спасающегося бегством от черта со свиной личиной: