Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

На рубеже 1910-20-х годов Маркиш принимал активное участие в работе еврейских модернистских групп, в частности «Культур-Лиги» и «Халястры» («Банды»). Тем не менее до 1930-х годов он не принадлежал к элите советских еврейских писателей[244]. (В 1939 году он получил орден Ленина – награду, которую, как правило, присуждали хорошим литераторам, вошедшим в круг «придворных» поэтов Сталина.) В стихах 1920-х годов, хотя их стиль и претерпевал изменения, Маркиш в неповторимой модернистской манере описывал украинский коммерческий пейзаж. Если ассимилированные авторы променяли метафорический еврейский рынок на столь же метафоричный храм высокой культуры, то Маркиш объединил в своем творчестве рафинированный модернизм и местечковость и вновь обратился в фигуре базарного торговца, сделав его голосом, говорящим от имени всего обездоленного еврейского народа. Привычный коммерческий пейзаж становится у Маркиша местом, где заново осмысляются и сталкиваются представления автора о самом себе, религии, насилии и модернизме. Маркиш деконструирует базарную площадь, вплетая ее элементы и лексику во фрагментированную поэтику войны. Будучи последователем футуристов, он с восторгом относился к низвержению святынь, верил в очистительную силу страдания и часто объединял фундаментальные элементы иудаизма с христианской иконографией. Для раннего творчества Маркиша характерна некая зацикленность на том, что происходит здесь и сейчас; его поэтика во многом представляет собой типичное для футуристов обособление настоящего времени и отказ от норм и ценностей прошлого. Обращаясь к христианской иконографии, Маркиш изображает страдания, вызванные войной, погромами и революцией. Подлинным шедевром этого периода его творчества, в котором его экспрессионистский голос достигает небывалой силы, является поэма «Куча», построенная на использовании привычного языка и реалий базарной площади. Для того чтобы лучше понять этот авангардный коммерческий пейзаж, давайте попробуем разобраться, в чем заключалось главное различие между поэтикой Маркиша и творчеством его современников.

«Незначительное сейчас» Маркиша

Давид Бергельсон, чья импрессионистская проза являлась полной противоположностью экспрессионистской поэзии Маркиша, не испытывал к своему коллеге теплых чувств; это соперничество продолжалось вплоть до 1952 года, когда оба они были казнены[245]. В своей статье 1919 года «Dikhtung un Gezelshaftlekhkayt» («Поэзия и общество») Бергельсон проанализировал роль поэзии в послереволюционной еврейской культуре. Сравнивая в этой рецензии творчество Маркиша с произведениями русских футуристов, Бергельсон был весьма резок в своих оценках: «Лишенная завершенности формы, его поэзия может быть постигнута только интеллектуально, но не интуитивно – ее можно скорее угадать, но не почувствовать (zi vet darfn zikh mer onshtoysn eyder derfiln)» [Bergelson 1919: 15].

Поводом для написания Бергельсоном этой статьи стал вышедший в 1918 году сборник «Eygns» («Свое»), где были опубликованы произведения литераторов, которые в то время еще только определялись со своим отношением к большевистской революции, но впоследствии стали крупнейшими советскими еврейскими писателями[246]. Хотя и Бергельсон, и Маркиш, будучи революционными писателями, оба считали коммерческую деятельность причиной многих социальных проблем, Бергельсон высказывает претензии к дерзкому языку Маркиша, утверждая, что его поэзия слабее «полновесного и дарованного Богом таланта (zaftige gotgebenshte talantn) таких авторов, как Гофштейн и Квитко»:

В нынешнем хаотичном мире огромную роль играет не смысл восклицания, а его сила (nit der inhalt fun geshray, nor der koyekh zayner). Поскольку наше время само по себе исполнено смысла, то если до нас просто доносится чей-то крик (fun ergits a geshray), мы уже сами готовы придать ему какое-то значение (zaynen mir glaykh greyt im dem inhalt ontsuhengen) [Bergelson 1919: 11].