Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Сейчас нам легко рассуждать о сходстве между различными авангардистскими течениями 1910-х годов, но в то время, когда Бергельсон писал свою статью, разница между ними была колоссальной. Итальянский футуризм с его преклонением перед прогрессом, войной, массовостью и словом, освобожденным от синтаксиса, был весьма далек от левых русских футуристов, которые, хотя и исповедовали разные подходы к языку и тематике своего творчества, в массе своей пытались лишить слова их привычного смысла с помощью такого приема, как заумь. Русские футуристы также пытались выйти за границы литературного импрессионизма – жанра, который В. Ф. Марков в своем классическом труде о русском футуризме связал с «литературным реализмом». В импрессионизме зачастую центральной является фигура нарратора или протагониста, который пропускает сквозь себя явления окружающего его мира[247]. Немецкие (а вслед за ними и еврейские) экспрессионисты прибегали к обратному приему, ставя во главу угла субъективность творческого акта и выражение собственных эмоций. Хотя к 1920 году Маркиш уже сформировался как экспрессионист со своим особым голосом, важно иметь в виду, что в значительной степени он шел по стопам русских авангардистов, особенно футуристов, у которых он позаимствовал литературные приемы для выражения своих революционных идей[248].

Первый сборник стихов Маркиша «Shveln» («Пороги») вышел в Киеве в 1919 году. В него вошли несколько стихов, в которых лирический герой обращался к современности, как, например, в этом стихотворении[249]:

Я прощаюсь с тобой,потрепанное, уходящее время,я не знаю тебя, мое прошлое,вы мне не принадлежите —вы мне только приснились!..

Ikh zegn zikh mit dirfargeyendike tsayt,ikh ken dikh nit, fargangenhayt,ir kert nit mir, —ikh hob zikh aykh gekholemt!..

[Shmeruk 1964: 375].

Все это стихотворение почти целиком состоит из одних местоимений и глаголов. Здесь нет никаких описаний, и Маркиш, следуя футуристическому обращению с синтаксисом, использует очень мало прилагательных и вообще не употребляет наречия. Филиппо Томмазо Маринетти в «Техническом манифесте футуристической литературы» (1912) призывал к намеренному разрушению языка. Вот некоторые пункты этого манифеста:

1. Синтаксис надо уничтожить, а существительные ставить как попало, как они приходят на ум.

2. Глагол должен быть в неопределенной форме.

3. Надо отменить прилагательные.

4. Надо отменить наречие[250].

Хотя в стихотворении Маркиша нет полного отказа от синтаксиса, как в самых радикальных футуристских произведениях, все же использование поэтом аллитерации отвлекает внимание читателя от буквального значения слов в этом тексте. В этом стихотворении повторяющееся долгое і в «ikh» (я) и «dir» (тебя), а также фонетическое сходство между глухим kh и увулярным г создают эхо между субъектом («я») и объектом («тебя»). В четвертой строчке обращение Маркиша к «прошлому» меняется с неформального «du / dir» на формальное «іг / aykh», и это, по-видимому, в первую очередь делается для того, чтобы сохранить фонетическую связь «ikh / іг» даже за счет нарушения грамматической целостности текста и в меньшей степени объясняется охлаждением отношений между поэтом и «прошлым». В «du kerst nit шіг» эта аллитерация была бы потеряна, в «ir kerst nit шіг» она сохраняется. Маркиш не до конца следует лозунгу Маринетти «Слова на свободе!» (parole in libertd), но используемые им сбивчивый ямб и смешанная схема рифмовки являются разновидностью асимметрии, которая была в ходу у русских футуристов.

Перенося прошлое в область сна, Маркиш перенимает провозглашенный Маринетти и его последователями культ настоящего (в манифесте 1909 года звучали такие слова: «Старая литература воспевала леность мысли, восторги и бездействие»)[251]. В 1912 году, через три года после того, как манифест итальянских футуристов был напечатан в «Фигаро», и за пять лет до того, как Маркиш написал «Я прощаюсь с тобой», группа русских футуристов «Гилея» опубликовала свой манифест «Пощечина общественному вкусу», в котором грозилась «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч, и проч, с Парохода Современности» [Марков 1967: 50–51].

Еврейский поэт отделяет себя не только от прошлого, но и от будущего, которое тоже видится ему только в мечтах:

А ты – кто ты, мое будущее,проросшее седыми волосами?Я тебе не принадлежу,ты еще появляешься в моих снах!