«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

Пишу тебе с госпиталя, куда занес меня «бурелом войны» (эти слова тебе знакомы). Писать тебе не переставал все время, как только я находился в таких условиях откуда можно было тебе писать. А за все время разлуки с тобой, когда в последний раз посмотрел на уходящий в эвакуацию на восток поезд на ст. Зверево, в котором ты уехала – я побывал везде и испытал все то, что только может испытать человек и после этого остаться в числе живых. Верь мне, что я побывал в таких местах и обстоятельствах, куда не занесет тебя даже самая широкая фантазия, как бы крылата она не была. Я бы описал тебе, дорогая, все подробности, но… Достаточно тебе сказать, что ранение, плен, немецкий концлагерь, побег с лагеря, опять плен, но более жестокий, опять побег, переход линии фронта и т. д., этапы, говорящие о многом и человек, вышедший из всего этого живым становится или тигром, или… идиотом, а чаще он оттуда вообще не выходит. Но я стал тигром, я вышел оттуда живым и почти невредимым, только злоба, невообразимая злоба накопилась во мне до такой меры, что она льется через край. Я бы загрыз в буквальном смысле, каждого немца, которого вижу на своей земле. Я чувствую, что если бы у каждого была хотя бы половина такой ненависти к немцам, то ход событий пошел бы на западе еще быстрей, чем идет сейчас. Ранен я, дорогая, в танке при корректировке огня (зачеркнуто цензурой) миномета. Мы знали, что немцы пойдут утром в наступление, к этому нужно подготовиться. Я залез в подбитый танк, который находился всего в 30–40 м от немецких траншей и рано утром всыпал им из своих 10 труб. Когда они пошли в атаку, я находился почти среди них и вызвал огонь на себя, это был ураганный огонь, жутко смертельный. Фрицы смотали удочки, а меня вытянули с танка. Ранен я осколками в лицо, в левую часть и в левый глаз. Но все, кажется будет в порядке, буду видеть, но лицо будет «татуированное» в левой части. Но все это ничего, дорогая, бывает и хуже. Если бы это и все, то можно было бы мириться, но впереди еще много дел, которые надо кончать…

Чувствую себя сейчас почти ничего, но часто сильно болит голова и звенит в ушах, ведь снаряд разорвался по ту сторону, за броней танка и осколки попали в меня через смотровую щель. Вот и сейчас ты можешь заметить по почерку, сначала мне можно было писать, легче было, а сейчас я и правым глазом ничего не вижу и кружится голова.

Мне так хочется письмо от тебя почитать, хоть почерк твой увидеть. А еще больше хочется увидеть тебя… Обнимаю.

А. Запорожец.

26.04.1945 г. …Привет тебе, дорогая, из Берлина!

Да, да, из столицы Германии Берлина! Пылает Берлин! От него остались только развалины. Идут по улицам в направлении на восток плачущие фрау и герры. Ну что же, пускай они поплачут, ведь они смеялись почти четыре года. Весь Берлин в развалинах, мы продвигаемся все время. Я пока жив и здоров, люблю тебя по-прежнему горячо и постоянно.

Когда же встреча? Кажется близко, но… было бы все в порядке. Целую крепко.

Твой Лешка.

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 722.

Евдокимов Алексей – призван из колхоза «Заветы Ильича». Пос. Хлебороб, Алтайский край, РСФСР. Копия письма с фронта снята ССО «Сигнал» ТЭИС, июль 1982 г.

Февраль 1942 г. Здравствуйте, мои дорогие родные, ненаглядная жена Мария и сын Егор. Как вы там живете, хватает ли дров? Как корова? Берегите ее! В Лебяжьей балке я оставил стожок, так что до весны с божьей помощью дотяните, а там как бог даст. А у нас дела потихонечку налаживаются. В ту неделю привезли одежку, теперь одеты и холода не боимся. Только фриц-падлюка давит. И откуда он только берется? Нарожала же их борисова мать прорву, хоть пруд пруди, вот и лезут как оглашенные. Вчера был у них с нами большой бой. Прижали мы их немного и совсем бы побили их головы, да жалко командир наш – Митриев Иван Ипатович приказал закрепляться, не пустил дальше эту тварь коричневую бить – не сносить бы им башки.

Закопался вот я вчера в окоп и думаю – ну зачем же вы войной к нам пошли, мало ли вам своей земли, что на чужую заритесь, детей малых не жалеете. Вот так подумал я, подумал и решил, что все равно мы их побьем и выгоним с нашей Земли – родной матушки обратно. Вечор приехал к нам на переднюю полковник. Смелый человек. Такое рассказал, что и сил сразу прибавилось. Говорил, что не спят в главном штабе, который в Москве. Большую операцию придумывают, что там товарищ Сталин тоже этим занимается и скоро будут большие перемены. Погоним мы фрица. Если не суждено мне будет вернуться до дому, пусть Егорка будет за меня жить, пахать, хлебушек убирать. За сим кончаю. Кланяйтесь от меня бабке Евдокии, деду Афанасию, пусть не печалятся о сыновьях своих Гаврииле и Анатолии, не посрамят они славы земли русской.

Егорка – сын мой родной, будь мужчиной, не обижай мамку, помогай ей во всем. Ты теперь один мужик в доме. Может когда, и свидимся, а не свидимся, так за Родину и погибать не страшно. Прощайте, мои дорогие.

Алексей.

Ф. М-33. Оп. 1. Д. 1413/1.