«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

Прости меня, сегодня ограничусь чуть ли не двумя словами. Все из-за времени. Да, знаю опять скажешь: «Что у меня за работа». Работенка еще та… «Не пыльная, но денежная». Я очень благодарен ночи, только она меня выводит из положения. Правда, недавно получил твое письмо и особенно обратил внимание на три вопроса:

– Когда же будет встреча? – Жди, ты свое счастье можешь обеспечить при своем скромном терпении.

– Когда я могу увидеть тебя? – Только тогда, когда будет полностью обеспечена победа, до тех пор, пока не уничтожим раненого зверя в его собственной берлоге, после чего ты можешь рассчитывать на личную встречу, а этого времени примерно столько, как я с тобой знаком.

Но, а на третий вопрос я отвечать не стану, так как он мною, частично выполнен… У меня сегодня все. И к тебе вопросов не имею. Эх, чуть не забыл, просьбу Ани выполняю: высылаю ее фотографию.

Пусть не обижается, что несколько времени, она находилась у меня. Как будто все в порядке. Ну ладно крошка, заканчиваю. Обнимаю и целую – по моей привычке. Мне кажется ты моих поцелуев боишься.

Привет всем девчонкам! Подпись.

17.04.1945 г. Миленькая, здравствуй!

Мое последнее письмо, знаю огорчило тебя, во-первых, мало написал и основное так [небрежно] чего я конечно не решался сделать. Но чтобы тебя не обидеть своим молчанием и успокоить тебя своей гарантированной жизнью, о чем я дал знать.

А вот сегодня в день настоящей весны я получил твое письмо, в котором веяло исключительно весенними ласками. Что можно сказать еще сколько-нибудь больше про эти весенние чудные дни. Нет, требуется одно – подтвердить. И если с моей стороны в данных условиях, не наблюдавши четыре года [оторвано] чуть ли новое. Правда, я не настолько уж [оторвано] годами и эти «одноэтажные» четыре года не могли загладить те отпечатки, которые отложены в период моего детства. Стоит только вернуться к подобным местам, где так по прежнему начинается весна, откроется перед тобой новый мир. И действительно так получится. Но в данной обстановке, в которой я нахожусь, нет того и трудно представить. Просто замечаешь ту действительность. И представляешь [оторвано] однообразие. А ведь здесь тоже самая весна, только она отличается, и если бы ты посмотрела на местность, хоть возьми к примеру лес, посмотришь на него со стороны и то ни что. Нет даже и близкого похожего на лес. Ни единого дерева ни найдешь, чтобы оно стояло невредимым. А земля, нет такого клочка на котором бы в весеннюю пору красовалась своими нежными лепестками трава. Вся изрыта воронка на воронке от наших снарядов и бомб. А начать вести разговор про любой населенный пункт, я не могу его описать, кроме одного слова – развалины.

Так вот, родненькая, знаю, что ты сейчас скучаешь! Да невозможно в эти дни все время быть навеселе. Конечно, одно веселит, я тебя также веселю вдвойне, ты слушаешь радио, которое много говорит о наших действиях о Кенигсберге и западнее. И второе, получишь мое письмишко, хотя одно в месяц: и ты ни та суровая зима, а настоящая весна. Правда?

Ты пишешь: «Пиши мне, а то можно подумать, что решил забыть. Я шутя». Правильно, написано шутя т. к. этого я не в силах сделать. А ваше написаное: «С большим нетерпением ожидаю каждый день твоих писем». При всем моем желании к тебе, но каждый день писать не в состоянии. Ты, конечно, ожидай ежедневно, один из них будет счастливым днем – получишь мое письмо. А второй попытайся мои замыслы прочесть, и сообщить. Леночка, сообщи мне как поживают Серафима, Надя, Катя и пишет ли Миша Цветков, я не имею представления, где он и что с ним. Но и еще прошу писать чаще и что новенького в вашей мирной жизни, что меня интересует.

Вот и все у меня. Жму крепко руку, а еще крепче целую.

С приветом (подпись).

Ф. М‑33. Оп. 1. Д. 230.

Егоров Иван Ильич – 1904 г.р., Тюменская обл.

Погиб 16.07.1943 г. Письма прислал сын.

20.06.1943 г. Здравствуй, дорогой сынок!