«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

О времени сбора договоримся позже, Ксана, с этим письмом я вышлю свою маленькую фотографию. Прошу тебя прислать мне свою (побольше и получше), а я напишу Янчику, чтобы он занес тебе мою открытку…

13.11.1942 г. …И на нашей улице праздник, «фриц» и здесь побежал! Трудно было выгнать из теплого блиндажа, но дожать сейчас, пока он добежит до следующего «теплого» места, тоже нелегко. Бегает «он» быстро, ибо к этому принуждает его погода.

Зима, хотя морозы еще и слабые, дает себя знать, а зимнее обмундирование у фрица такое же, что и в прошлом году. Кратко опишу во что одет немецкий капитан (!), виденный мною позавчера – лайковые перчатки, шинель, суконный костюм, под гимнастеркой женский джемпер, холодное шелковое белье, сапоги на летнюю портянку, на голове пилотка.

Одежонка, по совести, говоря, незавидная. Пленные с завистью посматривают на наши меховые шапки, валенки, теплые рукавицы, полушубки, меховые жилеты. В один голос, как попугай повторяет «Гитлер капут!»…

Желаю счастья! Саша.

18.12.1942 г. …Вышли с другом. Ночь тихая, лунная. Какое желание появляется? Грешно, но хочется, чтобы рядом был не «он», а «она».

Лазили по балкам, по оврагам, по полям, попали в хутор и нигде нет ни одной девицы, с которой хоть поговорить, посмеяться можно было бы. Тебе может показаться это смешным и не достойным меня. Но, подумай, сама. Я не говорю о том, что приходится переживать «там», скажу лишь, что все время перед глазами только серые шинели.

Когда работаешь – ничего, а когда отвлечешься, замечтаешься – тяжело.

Печально, но факт, хочется кричать. Если бы кто-то услышал, я крикнул бы. Так то.

Ксана, отвечай! Жду.

На этом кончаю и принимаюсь за дела, которые мне, как отсекру ВЛКСМ положено делать.

Желаю всего хорошего! Прими искренний привет от Саши.

19.01.1943 г. г. Ефремов, Тульская обл. …Я уж совсем собрался спать, но друзья «удружили». На моей «пуховой перине» (верстак) расположились играть в козла (домино). Я и сам бы не прочь, но спать хочется. В голове сейчас не укладываются эти комбинации шестерок, пятерок, дуплей. Решил заняться добрым делом – написать тебе письмо. Сейчас мы едем опять на войну. Настроение неплохое, особенно вследствие хороших известий. Надеемся через некоторое время сделать кое-что хорошее для общего дела… Последняя наша операция начатая 2 месяца назад по окружению Сталинградской группировки противника, дала положительные результаты. Правда, мы там недолго участвовали в боях, но что поделаешь – наше дело такое – покрепче ударить, а затем «во время смыться» (выражаясь словами, Игоря Ильинского), чтобы через некоторое время появиться в другом месте. Так было и на этот раз. Повоевали, поспали в том месте, где я первый раз лежал в госпитале, а теперь опять «на войну». Когда мы ехали в первый раз, у меня, признаюсь чистосердечно, в душе был какой-то страх. Пугали разговоры, бывавших в боях и другое, а главное – боялся неизвестного. Как? Что?

Все это было для меня неведомо. Знал только одно, что в первую катавасию у меня пилотка (или каска) должна была подняться вверх – по рассказам – волосы дыбом. У себя я этого не замечал. Плохо себя чувствуешь при минометном обстреле прескверно – при выстреле немецкого шестиствольного дурищи, на душе щемит, когда на тебя пикирует «Юнкерс», за ним другой, третий и т. д., еще больше когда над головой уже свистит бомба, но волосы дыбом все-таки не становились. С начала трудновато, но потом привыкаешь. Мне пока что везло. Оба случая моих ранений просто удивительно удачны и даже мало похоже то, что было в действительности, на правду. Первый раз, когда у меня была прострелена левая грудь, дело доходило до кратковременного состояния бессознательности, когда я терял сознание, я чувствовал, что силы покидают меня и думал, что уже все… Ни слез, ни крику не было. Просто стало до боли в сердце жалко себя, я подумал – «неужели я в самом деле умираю, неужели для меня все кончено». Прочувствовать это можно только тогда, когда переживешь подобное состояние. Второй раз, когда бомба разорвалась всего лишь в трех метрах, когда оглушенный и полузасыпанный землей, задыхающийся в горячем, пыльном, черном воздухе, я почувствовал ожог только в пятке правой ноги, я не поверил тому, что я жив. Когда, после того как черная пыль рассеялась, я увидел, что лежавшие бок о бок со мной (один – справа, другой – слева) товарищи убиты, а я один жив, сердце запрыгало как бешеное.

Тому, кто подобное не испытал, это радостное биение сердца может показаться признаком эгоистичности натуры человеческой. Но, честное слово, я не виноват, что мне хочется жить и это желание жить выражается в учащенном радостном сердцебиении.