«Любимые, ждите! Я вернусь…». Фронтовые письма 1941–1945 гг.

У меня и сейчас одно желание – учиться, учиться всему. Если я счастливо встречу конец войны здоровым и живым, то останусь ли в армии, уволят ли в гражданку – буду учиться. Снегу у нас давно уже нет. Как-то сам сошел, а большинство снарядами, да минами исковыряло и превратило в воду. Привет всем, всем! Желаю счастья. Ян.

13.05.1944 г. Здравствуй, Ксана!

Очень большое спасибо за то, что не забываешь. Я знаю по себе, в тылу каждому письму рад как детка, а здесь тем более.

Каждое слово из Москвы необыкновенно дорого. Все-таки почти 10 лет моей жизни прошли в столице. Если бы знала, как здесь каждый ловит земляка! Несколько дней я был в тылу. Конечно, это понятие чересчур относительное, так как от передовой до этого тыла меньше, чем тебе до института. И все-таки, наше пребывание здесь кажется тылом. Хотя бы потому, что я имел возможность поспать ночь и, хотя болит сердце за людей, которые здесь оставались, некоторое время чувствовал себя спокойно. Ведь основная трудность у нас – это постоянное напряжение. Эти спокойные дни я пробыл на сборах.

Ты спрашиваешь, возможно ли здесь показывать кино. Здесь, конечно, нет, но, выезжая за несколько километров, можно. Но такого не бывает. Сейчас у нас второй день замечательная погода. Перед этим небо беспрерывно плакало. А от этого и на душе было «моросисто». Зато сейчас настроение самое замечательное, «падишаховское». За три дня отпуска, как не говори, сильно соскучился и по своим хлопцам, и по траншеям, и по работе. Дела мои настроились и идут вполне нормально, в душе начинают играть чертики, а это значит, что фрицу будет тошно в эти дни. Большое спасибо за информацию о ваших последних новостях.

…Наверное, при встрече спрашивают: «Ну как там?» Отвечаю, что лучше всех. Живу замечательно. Никогда и нигде в тылу у меня не было еще такого замечательного настроения. Отчего и сам не знаю. Последние дни хочется в бой, в наступление.

Кто из хлопцев моего возраста, не побывал на фронте, тот много потерял. Он не видел чего-то особенного, которого нигде больше не увидишь. Он не испытал всего, что здесь испытываешь и переносишь.

Мне немного обидно, что кое-кто не отвечает мне на мои письма. Вроде немного струнку самолюбия затрагивает. Думал, такие хорошие друзья. Но в конечном счете, в лужу сядут они, то есть жалеть будут тоже они. А я так думаю, что друзей хороших найду. Вопрос в том, кто останется в живых, после той последней грандиозной битвы, которая скоро предстоит. Но это уже дело не мое. Там без меня начальство (божественное) свыше будет решать мою судьбу. Сим заканчиваю. Привет, наилучшие пожелания и искренние рукопожатия…

16.05.1944 г. …Дела мои потихоньку, полегоньку продвигаются.

Время идет быстро. Уже почти полтора месяца моего пребывания здесь, а все кажется, что еще совсем недавно мы пришли сюда. Где был снег, сейчас грязь. Одним словом воюем. В первую очередь с фрицем, а затем, и со всем остальным: и с дождями, и с грязью, и всему им подобному.

Я, кажется, уже писал, что был несколько дней на сборах, хотя там и хорошо, но здесь лучше. Здесь свои люди. И, поверь, за три дня я соскучился, как за год. Привычка. Я уже привык не спать ночами, не спать по 2–3 суток. Привык бегать по траншеям, проверять посты. Привык слушать различного рода морали. Привык находиться под огнем пулеметным, минометным, снайперским.

Правда, не могу еще спокойно смотреть на всякого рода ранения. Конечно, часто случается, что людей убивают и ранит рядом, к этому отношусь спокойно, но когда посмотрю на саму рану, кровь, становится не по себе. Подымается что-то к горлу. Человек воюет 2 года и больше, а тут может быть осталось 3–4 месяца, а его убивают. Теперь хочется бить фрица, душить его. Подбежишь к пулемету, из винтовки стреляешь, а то и миномету прикажу, но зло не уходит, а оседает на сердце. Оно накапливается. Страшно будет фрицу, когда я примусь за расплату, когда буду мстить за все и за всех, за брата и дядю, за родных и близких, за знакомых и незнакомых, за города и села, за поля и леса, за реки и озера, за всю нашу землю, за родину, за свою и чужую испорченную жизнь.

Я сейчас вспоминаю, как я интересовался и спрашивал брата и других: «Как там на фронте, не страшно?» Я часто ставил себе вопрос: «Не струшу ли я?»

Какое интересное понятие страх! Меня здесь прозвали «отчаянным». Как я знаю каждого, так и меня знает каждый в роте и взводе. Меня почему-то любят, уважают и слушаются не только свои, но и люди других взводов. Почему же меня зовут «отчаянным», потому что часто приходится ходить, бегать, вести огонь, исправлять орудие под огнем фрица. К людям хожу от поста к посту тоже ведь под обстрелом. А это больше ценят. Вот и спроси меня: страшно? Не знаю. Здесь никогда не ставишь такого вопроса. Основа – что нужно. Если нужно, значит не страшно.