Ливонская война. Вильно против Москвы 1558 – 1570

Жители Полотчины с неприязнью относились к московским солдатам, в удобных случаях оказывая им сопротивление. Одна из московских грамот говорит: «в которые, государь, места посылали посылку детей боярских человек по десять и по двадцать, и Литовские люди бегали и сыскати некем, а в которые места посылали детей боярских человека по три, по четыре, и тех детей боярских имали и побивали, а которых Литовских людей из данных мест к нам приводили, и мы тех людей сами выпрашивали, и те люди про рубежи сказывають не одни речи…»[1271] Со своей стороны в отношении непослушных полочан московские власти применяли жестокие меры репрессивного характера: «Которые люди Полотцсково повету воеводам непослушны были и воеводы по их вине их казнили»[1272].

У московитов продолжительное время отсутствовали эффективные средства для контроля за удаленными от Полоцка территориями Полоцкого воеводства. Как только московские солдаты отходили, крестьяне отказывались подчиняться новым властям[1273]. Согласно информации литовской разведки, московиты собирались обращаться с непокорными селами без особого милосердия[1274].

Понимая, что только приведением к присяге поселения левобережной Полотчины не удастся надежно удерживать в своих руках, московиты перешли к новой политике. Летом 1566 г., используя перемирие, они начали строительство небольших замков вдоль линии противостояния с литвинами. Замки должны были служить укрепленными пунктами опоры для московской власти в окрестной местности (см. гл. II, § 4). Строительство могло начаться раньше, однако помешала эпидемия чумы, которая пронеслась по территории Северо-Восточной Беларуси в 1565–1566 гг.

В окрестностях нововозведенных замков население было вынуждено подчиниться новой власти[1275]. Постоянное присутствие солдат обеспечивало оперативный контроль над округой. Крестьяне — по принуждению или нет — подчинялись той власти, которая была рядом. Им было по большому счету все равно, какое государство она представляло, главное, чтобы она эффективно обеспечивала стабильные условия жизнедеятельности. Поведение солдат с той или иной стороны мало чем отличались — крестьяне терпели издевательства и грабежи и от московитов, и от литвинов.

Красноречивой иллюстрацией для подобных выводов может послужить любопытное письмо ротмистра Мартина Яцынича польному гетману Р. Сангушко от 5 сентября 1567 г., посвященное отношению крестьян к московским и литовским солдатам. По словам ротмистра, жители сел Харкевичи, Быстрее, Поречье, Слещиничи (все они располагались на реке Двина) открыто сотрудничали с московитами[1276]. Причинами этого, судя по тексту письма, были гарантии безопасности с московской стороны. В частности, такой гарантией было укрытие в замке в случае опасности[1277].

Эти сведения показывают, каким сложным и противоречивым было положение местного населения в зоне боевых действий. При очень сложной для крестьян идентификации литовской и московской власти по принципу «своя — чужая» (и по языковым, и по этноконфессиональные, и по ментальным признакам жители обоих стран имели много общих черт) выбор между ними отличался в каждом отдельном случае и зависел от конкретных действий военных.

На наш взгляд, вряд ли можно найти в мотивациях поведения крестьянства элементы абстрактно-идеологического патриотизма. Проявления патриотизма среди крестьян чаще всего имели форму хранения верности своему хозяину-феодалу. Они часто оказывали своим панам разведывательные услуги. Например, Б. Корсак получал ценные сведения о движении и планах московских солдат из уст своих подданных из-под Суши[1278]. В январе 1564 г., когда состоялась знаменитая Ульская битва, информацию о движении московского войска также давали местные крестьяне. Они принимали непосредственное участие в его разгроме. Есть свидетельства, что главного московского воеводу П. Шуйского убил топором здешний крестьянин[1279].

Вероятно, власти и ВКЛ, и Московского государства не интересовало отношение к событиям крестьянства.

Нет сведений о проведении московскими властями идеологических акций с целью привлечения его на свою сторону. Можно утверждать, что она не видела в этом нужды, относясь к крестьянам как к инертной массе, не влияющей на характер и развитие военных событий и политических процессов.