Ливонская война: Забытые победы Ивана Грозного 1558–1561 гг.

В самом деле, слабая, раздираемая внутренними противоречиями Ливония давно уже не представляла какой-либо более или менее серьезной опасности для московских интересов в этом регионе. И сохранение независимой Ливонии именно такой, какой она была в начале XVI века (когда магистр В. фон Плеттенберг упустил последний реальный шанс реформировать Орден, а вместе с ним и саму «конфедерацию» в более сильное и прочное государственное образование), было как нельзя более на руку Москве. Независимая Ливония, с одной стороны, выступала препятствием для усиления влияния в регионе Польши и Великого княжества Литовского (не говоря уже о Швеции), а с другой – она играла для России роль своего рода «окна» в Европу. При посредничестве ливонского купечества Москва могла удовлетворять свои потребности в стратегическом сырье, сукне и прочих западных товарах и технологиях. Однако сказать, что ливонское направление занимало главное место во внешней политике Москвы, нельзя. На первом месте и у Ивана III, и его сына Василия III стоял вопрос «литовский», а на втором – «татарский». Именно здесь, на этих направлениях, решалась судьба России, и потому сюда было направлено внимание Москвы. А Ливония – а что Ливония? Ливонский вопрос решался по остаточному принципу. И косвенным свидетельством того, что для Москвы Ливония все эти годы была второстепенным театром приложения внешнеполитических усилий, может служить тот факт, что ведение дипломатических контактов с Ливонской «конфедерацией» было отдано на откуп новгородским и псковским наместникам, которые пользовались значительной автономией и свободой рук в своих действиях.

Правда, роль окна, а значит, и сохранение устраивавшего Москву положения в русско-ливонских отношениях Ливония могла выполнять только в том случае, если она будет занимать по отношению к России если не дружественную, то, на худой конец, сугубо нейтральную позицию, гарантируя тем самым московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в Русскую землю тех самых стратегически важных товаров и сырья, а также технологий, военных и «двойного назначения». Учитывая же, что отношения между Москвой и Вильно оставались напряженными и этот «пусть чист» функционировал с перебоями, то значение Ливонии как канала связи с Западом для России тем более возрастало, и последняя автоматически должна была болезненно воспринимать любые попытки перекрыть этот канал. Желающих же сделать это было достаточно – и в самой Ливонии в том числе. Здесь еще в конце XV века туманные, иррациональные страхи, вызванные неожиданным появлением на восточной границе могущественного государства с неясными намерениями, вызвали к жизни концепцию «Rusche gefahr» («русской угрозы»). В ней определенные круги ливонского политикума нашли своего рода raison d’etre, оправдывающий существование в изменившихся условиях того же Ордена. Ну а механизмы создания препон для торговли с русскими землями в Ливонии отрабатывались задолго до того, как отношения Ливонской «конфедерации» и Русского государства обострились до предела.

До поры до времени напряженность в отношениях между Ливонией и Русским государством Москву особенно не трогала. Ее внешнеполитические интересы, как уже было отмечено выше, лежали в иной плоскости.

Нужда же в стратегических материалах и специалистах худо-бедно решалась при посредничестве той же Дании, с которой со времен Ивана III у Москвы сложились неплохие отношения, и «запретной» контрабандной торговли на русско-ливонском пограничье. Барыши от нее были таковы, что устоять перед соблазном нарушить запрет на поставки в Россию запрещенных товаров было невозможно.

Все переменилось в середине 40-х годов XVI века, когда Москва изменила свою политику на Востоке и перешла к экспансии в Поволжье. Активизация русской политики на восточном направлении и усиление давления Москвы на Казань стронули снежную лавину, которая, постепенно набирая скорость и массу, скоро привела к коренной перекройке политической карты Восточной Европы. Сопоставим некоторые факты. В 1546 году, когда в Москве вовсю готовились к наступлению на Казань, в русской столице объявился некто Ганс Шлитте, немец из городка Гослар с рекомендательными письмами от прусского герцога Альбрехта. О чем вел переговоры Шлитте с московскими дьяками и от чьего имени – доподлинно неизвестно, но результат их, напротив, известен очень хорошо. Осенью 1547 года Шлитте был уже в Аугсбурге и с легкостью получил аудиенцию у императора Карла V. Очарованный шустрым саксонцем (и, надо полагать, видом верительных грамот от самого московитского государя) и открывающимися перспективами в связи с готовностью Московита присоединиться к антитурецкой коалиции, император в январе 1548 года разрешает Шлитте набрать специалистов, в том числе и военных – оружейников, инженеров и прочих, а также восстановить торговлю оружием и стратегическими материалами с русскими (о миссии Шлитте подробнее будет сказано дальше).