Ливонская война: Забытые победы Ивана Грозного 1558–1561 гг.

И не стоит забывать о том, что и неразрешенный ни Иваном III, ни его сыном, отцом Ивана IV, Василием III «литовский» вопрос никуда не делся. Конечно, в 1549 году бояре присоветовали молодому Ивану отложить его в сторону, но только лишь на время. Стоит процитировать их ответ на царский вопрос – что делать, если «вотчина наша извечная Киев и Волынская земля, и Полтеск, и Витебск, и иные городы русские многие за королем». Годится ли в таком случае, продолжал царь, «с королем ныне мир вечный делати», если «вперед уже через крестное целование своих отчин искати нелзе», ибо «крестного целования никак нигде порушить» нельзя? Ответ бояр был таким – «вечного мира с королем не делати для доставанья своих старинных вотчин, а взять с королем перемирье на время». Перемирие же это, по их мнению, следовало бы заключить на возможно больший срок с тем расчетом, чтобы «дать людям опочинути и с иными недруги в то время управитися» (под этими другими недругами имелись в виду, конечно же, казанцы и стоявшие за их спиной крымцы). Общее же решение («царь указал и бояре приговорили») было таким: «Учнет Бог жаловати, вперед с крымским дело поделаетца, а с Казанью государь переведаетца ж», а до того «с королем за то крепко стояти и дела с ним никакова не делати». И это решение неуклонно претворялось в жизнь, несмотря на то, что с литовской стороны не было ни малейшего намека на готовность к компромиссу – напротив, позиция Вильно была неизменной, «Вечному миру» не бывать до тех пор, пока Москва не вернет Литве земли, захваченные в конце XV – начале XVI века. А это неизбежно должно было привести, рано или поздно, к новой войне (так, впрочем, и случилось впоследствии).

А теперь снова повторим вопрос – имея на руках большую войну с Крымом и назревающий конфликт с Литвой, мог ли Иван Грозный (кстати, вынужденный время от времени отвлекаться еще и на замирение завоеванной «подрайской» «казанской землицы») замышлять еще и войну против Ливонии? На наш взгляд, нет. Жаль, конечно, что в нашем распоряжении нет документов, которые позволили реконструировать ход мыслей как самого царя, так и его советников, но наблюдения за его политикой в ливонском вопросе оставляют четкое впечатление, что никакой сколько-нибудь серьезной, основательно продуманной, с далеко идущими целями программы действий на этом внешнеполитическом направлении ни у него, ни у Боярской думы, ни у Посольского приказа не было и Москва де-факто плыла по течению вслед за стремительно развивающимися событиями. В этом плане весьма показательна летняя кампания 1558 года, когда после неожиданного падения Нарвы в Москве, решив ковать железо, пока оно горячо, буквально метелкой по сусекам спешно собирали войска для продолжения столь удачно начавшейся кампании и бросали их в бой по частям по мере сосредоточения. А как иначе, если полки уже были расписаны по «берегу» в ожидании набега самого «царя»?

Косвенным подтверждением нежелания Ивана Грозного по полной ввязываться в ливонский конфликт может служить и история с вассальным ливонским «королевством». Казалось бы, после того, как летом 1558 года без особых усилий под руку Ивана попала практически вся Восточная Ливония – Нарва и Дерптское епископство, – что и кто мог помешать ему и дальше продолжить завоевания? Римская империя? Швеция? Дания? Польша с Литвой? Ганза? Никто из них не пришел на помощь гибнущей Ливонии, ограничившись по преимуществу моральной поддержкой и дипломатическим давлением на Москву. Однако Иван де-факто отдал своим победоносным полкам «стоп-приказ», ограничившись тем, что было взято в ходе летней кампании. Более того, после успешного зимнего похода 1559 года, когда еще раз наглядно было продемонстрировано военное бессилие Ливонии, он не стал развивать успех (как в предыдущем году), а пошел на подписание перемирия, поддавшись на уговоры датчан. И когда стало очевидно, что новый магистр и рижский архиепископ готовы перейти под покровительство Сигизмунда II, Иван, вместо того чтобы форсировать усилия по овладению тем же Ревелем и Ригой, начал искать выход из сложившейся ситуации на пути создания вассального «королевства», предлагая стать во главе его то бывшему магистру Фюрстенбергу, попавшему в плен после взятия Феллина летом 1560 года, то датскому принцу Магнусу. Это еще раз подтверждает тот факт, что, судя по всему, Москва до самого последнего момента придерживалась того мнения, что слабая, бессильная, но формально независимая Ливония для нее была выгоднее, чем Ливония, разделенная между русскими, поляками и шведами с датчанами.