Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны. Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их.

(Перевод Д.М. Петрушевского.)

В рассказах про Великую хартию вольностей в популярной литературе обычно умалчивается о том факте, что через три месяца после ее подписания обе стороны отреклись от предписываемых ей обязательств, и король убедил Папу Римского Иннокентия III и вовсе аннулировать соглашение. Лишь на следующий год, после смерти Иоанна I и вступления на престол его наследника Генриха III, Великая хартия вольностей была переиздана в виде истинного признания королевской династией прав народа, и тем самым были посеяны семена демократии, правового государства и свободы слова. Итак, в тридцать девятом и сороковом параграфах мы с вами видим заложение основы для суда присяжных, или «законного приговора равных его». На самом же деле бароны так настаивали на этих пунктах по той простой причине, что внедрение своих людей в судебный процесс могло значительно повысить их шансы в будущих земельных спорах с королем. Тем не менее подобные корыстные намерения не должны преуменьшать их итоговой заслуги: в противостоянии с государством включение в судебный процесс независимых лиц, никак с государством не связанных, было жизненно необходимой защитой от возможной тирании. Что и было доказано последующими уголовными процессами. Насколько бы ни была на первый взгляд убедительной версия обвинения, если присяжным казалось, будто что-то не совсем так – если сторона обвинения вела себя чересчур напористо или требовала несоразмерно жестокого наказания, либо если присяжные не разделяли явную веру судьи в добросовестность свидетелей обвинения, – никто не мог им запретить оправдать обвиняемого. Таков был урок, извлеченный из знаменитого судебного разбирательства 1670 года в Центральном уголовном суде Лондона по делу двух квакеров, Уильяма Пенна и Уильяма Мида, обвиняемых в «незаконном и буйном» проповедовании на улице. Когда мятежная коллегия присяжных под предводительством мужчины по имени Эдвард Бушель отказалась вынести обвинительный приговор вопреки крайне убедительным доводам обвинения, судья отреагировал на это следующими словами:

– Джентльмены, вы не будете отпущены, пока не вынесете вердикт, нужный суду. Вас запрут без еды, питья, огня и табака; ваше поведение является оскорбительным для суда; вы либо, да поможет вам Бог, вынесете приговор, либо будете голодать (13).

Любой современный присяжный, вынужденный часами выслушивать бесконечные скучные показания свидетелей в страдальческом ожидании положенного по закону перекура, вне всякого сомнения, им посочувствует. Когда лишенные огня и табака присяжные были помещены под стражу за неуважение к суду, Бушель обратился к Верховному судье Джону Вону, который постановил, что присяжные не могут быть наказаны за вынесенный по совести оправдательный приговор, тем самым окончательно утвердив священную репутацию присяжных в качестве оплота личных свобод. Хотя присяжные и должны руководствоваться указаниями судьи относительно закона и его истолкования, приговор целиком и полностью находится во власти двенадцати разгневанных мирян (отсылка на «12 разгневанных мужчин»). (14). В восемнадцатом веке многие присяжные боролись с широко распространенной тогда смертной казнью, совершая так называемое «благочестивое лжесвидетельство» и целенаправленно вынося такой вердикт, который бы уберег обвиняемого от смертного приговора (так, например, они занижали ценность похищенного, чтобы кража перестала подходить под категорию преступления, за которое грозит смертная казнь) (15). Цитируя знаменитые слова Лорда Девлина: «Суд присяжных – это больше, чем инструмент правосудия, больше, чем один из столпов конституции: это лампа, своим свечением показывающая, что свобода все еще жива» (16).