Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Он кивнул. Дальше мы шли в тишине. Пока мы шли, вопросы, которые мы редко позволяем себе задавать, будь то по привычке или же из-за банальной нехватки свободного времени, чтобы хорошенько их продумать, начали просачиваться в мой разум, сливаясь в липкий шар неразделимых риторических обращений к самому себе, на которые не было ответа. Можно ли сказать, что в данном случае правосудие свершилось? Что станет с этими ранимыми девочками с поломанными судьбами, которым не поверили родные, а теперь официально не поверило и государство? Что станет с тысячами им подобных? С многочисленными жертвами насилия, снова и снова страдающими от порочного круга судебных истязаний. Детьми, которых не смогло защитить государство, которых насиловали и избивали и которые вели себя соответственно, чтобы, став взрослыми, узнать, что система правосудия будет использовать их неадекватное поведение в качестве повода подвергнуть их же слова сомнению. Этот мучительный перекрестный допрос, эти распятые остаточные крупицы достоинства – неужели именно так нужно устанавливать истину? Неужели хоть что-то из всего этого, хоть что-то из того, что мы негласно принимаем как наш способ верить в правосудие, подлежит хоть малейшему оправданию в современном мире, когда другие страны находят способы разрешать уголовные споры, не причиняя столько боли у всех на виду?

И сегодня, оглядываясь назад, на говорящие сами за себя аргументы, задайся я вопросом, согласен ли с язвительным наблюдением одного профессора, выразившего насмешку над идеей выяснения правды в ходе состязательного процесса – сказавшим, что «принцип состязательности подразумевает искажение и сокрытие доказательств, разрешая злоупотребление перекрестным допросом с целью ввести в заблуждение, наставление свидетелей, а также умалчивание нежелательных показаний…» (5) – я бы вынужден был сказать «да». Профессиональная этика, конечно же, запрещает злоупотребление перекрестным допросом и наставление свидетелей, да и на умалчивание показаний тоже можно посмотреть по-разному, однако факт искажения и сокрытия доказательств неоспорим. Он является неотъемлемой составляющей нашего судебного процесса. И, как по мне, невозможно положа руку на сердце сказать, что наш метод является наилучшим способом выяснения истины или же наилучшим гарантом добропорядочности свидетелей. Это не так. Мы так превозносим систему, которая зачастую подрывает основные принципы просвещения и принимает уничтожение человеческого достоинства в качестве цены, которую необходимо заплатить, в результате чего практически наверняка виновным людям их злодеяния еще и могут сойти с рук.

Но значит ли это, что я высказался бы за замену нашей судебной системы каким-то аналогом следственного судопроизводства? За то, чтобы разрушить возводившееся веками здание и начать строительство заново, сосредоточившись на беспристрастном поиске истины государством. Взвесив все «за» и «против», могу дать на этот вопрос однозначный ответ: «нет». И следующая глава подробно объясняет почему.

9. Суд над судом: часть вторая – доводы «за»

«Гораздо важнее защитить невиновных, чем наказать виновных; виновных в преступлениях так много в этом мире, что всех из них наказать невозможно… Но когда сама невиновность предстает перед судом и приговаривается к наказанию, а особенно к казни, то человек воскликнет: «Не важно, вел себя я плохо или хорошо, раз сама добродетель никак не защищена». И если подобные чувства засядут в разуме человека, то этим будет положен конец какой-либо защищенности».

Заключительное обращение адвоката защиты Джона Адамса к присяжным на суде по обвинению в убийстве британских солдат во время Бостонской бойни, 1770 (1)

Полицейский перевел свой взгляд с меня на служащего прокуратуры, а потом снова на меня. Он мельком взглянул на дверь, словно прикидывая, как бы мог уйти от ответа, выскочив из комнаты полиции, пробежав вниз по винтовой лестнице, преодолев холл суда и устремившись к выходу, чтобы очутиться на свободе. Я повторил свой вопрос:

– Итак, вы знали об умственной неполноценности обвиняемой и тем не менее опрашивали ее без участия солиситора или опекуна на протяжении трех часов, после чего написали абсолютное признание и заставили ее подписать?

Тишина. Шэрон, помогавшая мне по этому делу сотрудница, смущенно кашлянула.