Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

В полицейском кодексе (17) во всех деталях описаны те шаги, которые должна предпринимать полиция после получения заявления о совершенном уголовном преступлении. Главным из них является установление того факта, было ли совершено преступление на самом деле (18). Если в ходе расследования полиция приходит к выводу, что преступление, возможно, было совершено, то их обязанность – провести полное расследование, причем они должны проверить все возможные версии, в том числе и те, что указывают на невиновность подозреваемого (19). Если полиция, проведя полное расследование, решит, что имеется достаточно доказательств, чтобы поддержать обвинение, то материалы, как правило, передаются в Королевскую уголовную прокуратуру, чтобы та высказала свое мнение, а также приняла решение, выдвигать обвинения против подозреваемого или нет. Даже после предъявления обвинений от полиции требуется сохранять объективность и стремление добраться до истины, а также полную беспристрастность в процессе разглашения доказательств, о чем уже говорилось неоднократно ранее, чтобы и прокуратура, и сторона защиты могли получить любую информацию, способную помочь подозреваемому.

В основе этой модели лежит презумпция невиновности. На что бы ни указывали доказательства, подозреваемый остается невиновным, пока не было доказано обратное, и беспристрастность полиции – даже в состязательной системе – является неотъемлемым условием реализации этого принципа.

В 2014 году, однако, услышав рассказ Ника, полиция решила придерживаться иного подхода. Она сразу же ему поверила. Объявив о начале операции «Мидлэнд» в декабре 2014 года, сержант уголовного розыска Кенни Макдональд заявил на пресс-конференции:

– [Мои коллеги] и я полагаем, что Ник говорит чистую правду.

Полиция не просто сказала – что она имела полное право сделать, – что со всей серьезностью отнесется к подобным обвинениям и проведет полное расследование. Она изначально исходила из того предположения, будто обвиненные мужчины – чьими именами кидались СМИ, чьи жизни были публично препарированы, чьи дома были перевернуты вверх дном в ходе обысков, чьи репутации были навсегда запятнаны, – заведомо виновны.

Разразилась настоящая травля. Политики не упустили случая присоединиться ко всеобщему хору, и парламентарии принялись повторять обвинения в адрес ошибочно обвиненных. Том Уотсон, впоследствии ставший заместителем руководителя Лейбористской партии, встретился с Ником лично и публично объявил одного из невиновных людей в том, что он «сродни дьяволу». Зак Голдсмит высказал похожие обвинения в адрес того же человека. Джон Манн с ликованием написал в своем «Твиттере», что арест одного из обвиненных был «одним из многих» (20). К счастью, обвинения так и не были предъявлены, так как доверие к Нику было подорвано до основания, и полтора года и два с половиной миллиона фунтов стерлингов спустя расследование было прекращено. Но урон жизням обвиненных людей и их семьям уже было не отменить. Расследование операции «Мидлэнд», проведенное после ее окончания бывшим судьей Высокого суда по имени Ричард Хенриквес, было безжалостным.

Почему же полиция так поспешила поверить Нику, решив, будто он «говорит чистую правду»? Да потому, что, как оказалось, им так было велено. Начиная с 2002 года стратегия Колледжа Полицейской службы (официальный орган полиции в Англии и Уэльсе, выполняющий образовательные и другие функции) выражалась следующим образом: «Принцип [полиции] заключается в том, чтобы поверить впервые услышанным обвинениям из уст жертвы преступления. Усомниться в правдивости обвинений можно лишь после полного и тщательного расследования» (21).

Доказательствам, противоречащим версии заявителя, не уделяется должного внимания, и предвзятое отношение ставит в приоритет все то, что может подтвердить версию, в которую полиции было велено верить.

В своем докладе за 2014 год, посвященном полицейской статистике преступлений, инспекторат полицейских сил Ее Величества пошел еще дальше, заявив: «Допущение, что жертве преступления всегда следует верить, необходимо закрепить на официальном уровне» (22).

Слово «жертва» намеренно использовалось вместо нейтрального «заявитель» или «истец», как принято говорить в суде. Подобный подход автоматически присваивал любому подавшему заявление официальный статус «жертвы» (23). Поступая иначе, как утверждала полиция, они бы «значительно подорвали доверие жертв преступлений к властям» (24).