Магический мир. Введение в историю магического мышления

Остается, однако, последняя трудность. Мы обрисовали здесь такой образ магии, в котором сами действующие лица магической драмы не узнали бы себя: они, разумеется, ничего не знали и думать не думали об «угрожаемом присутствии», «системе гарантий и компромиссов, служащих тому, чтобы спастись от угрозы небытия», «„вот-бытии“, которое еще остается проблемой», «культурно обусловленной природе» и т. д. Все эти определения в высшей степени чужды магическому сознанию, рассматриваемому в его непосредственности. Трудность заключается, следовательно, в том, что наш способ понимания проблемы магии совершенно не совпадает с тем, что осознавали в качестве проблемы действующие лица магической драмы. Однако эта трудность рождается из радикального непонимания историографического метода и прежде всего из нелегитимного требования найти понятие, которое объясняло бы, что такое магия сама по себе для людей, которые ее практикуют, самих по себе. Получается, что понятие магии, как понятие историографическое, может быть обретено лишь в нашем проспективно ориентированном современном сознании и только в нашем сознании может получить свое точное определение. Значение исторической эпохи всегда устанавливается лишь в ходе развития историографического сознания, и лежащая в ее основании проблема становится ясна лишь потомкам. Историческая истина не теряется в бездне времен, но рождается из актуальных проблем конкретного исторического сознания.

Глава 3. Проблема магических сил в истории этнологии

То, каким образом этнология, будучи все еще молодой наукой, смотрела на проблему магических сил, является особенно значимым вопросом: анализ ее взгляда предоставит нам бесконечное количество возможностей для того, чтобы подтвердить, разъяснить и развить как главную мысль, лежащую в основе настоящего труда, так и отдельные утверждения, исходящие из нее. Точнее, анализ этого взгляда позволит нам яснее отдавать себе отчет в ограниченности нашего настоящего историографического горизонта, и подчеркнуть то, как наша культура реагирует на магический мир. Невозможно переоценить важность методологических мер предосторожности, согласно которым архаичное в общих чертах предстает перед историческим разумом не только в качестве постоянных взаимосвязей с его давно определенными (либо поддающимися определению) историческими формами, но и благодаря постоянным отношениям с нами самими, с направлением нашего знания. Все возрастающее осознание ограниченности нашей культуры, для которой присутствие гарантировано, и его постепенное преодоление, методическое разрешение спорных вопросов, усеивающих почву, на которой сталкиваются наша культура и магический мир, – все это составляет для исторического разума в некотором смысле задачу более важную, чем анализ самих этнологических документов или старательная организация экспедиций in loco. В самом деле, решающей задачей историографа является не просто читать, видеть и слышать, а, скорее, суметь прочесть, увидеть и услышать. Анализ того, каким образом этнология рассматривает проблему магических сил, дает нам целую серию драгоценных возможностей для того, чтобы застать врасплох, in flagranti, нашу цивилизацию в момент встречи с одним из самых «скандальных» аспектов магии, как определенного исторического универсума. Реакция нашей культурной Einstellung[336] и в самом деле достигает максимума именно перед лицом «скандала»* магических сил, так как в этот момент затрагивается один из самых чувствительных ее элементов. Но чем живее будет эта реакция, тем четче станут очерчены границы нашей цивилизации, фрагменты ее непреодолимой культурной спеси и заложенные в ней антимагические установки. Наше исследование таким образом, как ожидается, станет смелым ментальным экспериментом, в результате которого и сам исследователь, и объект его исследования останутся одинаково обновленными.