Макото Синкай. Чувственные миры гениального японского аниматора

Нельзя не признать, что, несмотря на земную сущность «Сада» или на то, как в его финале герои спускаются друг к другу, лестница, на которой они обнимаются, остается подвешенной над миром. В том же смысле, когда на экране идут титры, стая птиц, пересекающая токийское небо, служит метафорой эволюции Юкари и Такао. Но именно эта деталь в итоге придает «Саду», да и вообще дихотомии «небо/земля» Синкая, особую привлекательность. Несмотря на то что фильм меняет противопоставление, которое режиссер выстраивал до этого момента, приписывая меланхолию небу, а надежду – земле, перераспределение ролей не является стопроцентным. Переворот не стирает, а добавляет, он развивает движение, которое обозначилось в «Ловцах». Если в «Ловцах» небо по-прежнему было местом мечтаний, а самые красивые сцены показывали Сюна, ошеломленного его красотой, то сюжет фильма разыгрывался все-таки под землей. Добавляя все больше сцен спусков и падений, «Ловцы» показывают мертвую природу подземного мира, где желание увидеть звезды грозит смертным приговором. Однако Агарта, снятая традиционным способом, в тени многочисленных панорамных изображений выглядит открытым и необъятным пространством. Под землей есть небо, горизонт и перспектива. Есть и звезды, до которых Асуна, Морисаки и Син добираются после очень долгого спуска. В конце фильма небо, сокрушающее учителя, становится почти таким же, как и то, к которому Сюн протягивал руку: его пересекает ослепительный Млечный Путь, и падение убитого становится зеркальным отражением возвышения подростка, как будто нет больше ни подъема, ни падения. Нет больше неба и земли. «Ловцы» – это фильм о земном, в котором все, что связано с подземным и земным, пропитано серьезностью. Агарта – это царство смерти, жестокий мир, лежащий в руинах. Но все же, чем больше фильм играет с этой земной тематикой, тем больше он связывает ее с небесами. Например, когда Асуну преследуют идзоку, в сцене на болоте, героиня находится в центре изображения, между этими двумя мирами: над ней искрится полярное сияние, ее отражение под ногами виднеется на поверхности воды, между комьями земли. Аналогично на дне врат Жизни и Смерти каменные кристаллы находятся на той же высоте, что и облака, – прекрасный образ, смешивающий земное и небесное, который объединяет идеи фильма. В конце концов «Ловцы» еще не меняют классическую модель Синкая: небо по-прежнему остается местом надежды, земля – миром меланхолии. Но, не перечеркивая все, Синкай тем не менее интересуется их общностью и тем, как два мира и две эмоции, к которым они относятся, сливаются воедино. В «Ловцах» есть немного земли посреди неба и немного неба в центре земли. Немного надежды в меланхолии и немного меланхолии в надежде. В этом отношении фильм служит идеальным предвестником «Сада», истории, которая глубоко связывает надежду со способностью ставить одну ногу перед другой, принимать собственный вес. Но это также идеальный наследник предшествующих фильмов и дихотомии, которую они содержат.