Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

В другом выступлении дипломат обратился к немецким журналистам, избрав поводом десятилетие Рапалльских соглашений – это было 16 апреля 1932 года. Выступая перед ними, он сказал: «Как Советский Союз, так и Германия находились тогда в особо изолированном положении и под чувствительным давлением со всех сторон. Могло казаться, что каждое из этих двух государств могло быть тогда вовлечено в общий враждебный фронт против другого, но они предпочли дружески протянуть друг другу руки и заявить о своем желании забыть недавнее тяжелое прошлое, зачеркнуть все взаимные претензии и положить начало новым, действительно мирным и нормальным отношениям и международному сотрудничеству. <…> Работа конференции по разоружению значительно выиграла бы, если бы делегации инспирировались такими идеями, которые были положены десять лет тому назад в основу Рапалльского договора. Вот почему я считаю, что Рапалльский договор имеет не только значение двустороннего документа, но и международного акта, который должен служить уроком и образцом, достойным подражания»[428].

Литвинов, как известно, не был большим сторонником союза с Германией, поэтому немецкие газеты обвиняли его в неискренности. Позже к ним присоединился и бывший германский посол в Москве Герберт фон Дирксен, утверждавший в мемуарах, что нарком, враждебно настроенный в отношении Германии, одобрял Рапалльскую систему только на словах: «Литвинов не был заядлым сторонником политики Рапалло, но всего лишь вынужденно следовал ей по долгу службы. <…> В целом, однако, он оставался лояльным к истинной вере до тех пор, пока приход национал-социалистов к власти не предоставил ему приятного предлога стать одним из первых, покинувших идущий ко дну корабль политики Рапалло»[429].

В конце года Литвинов, вернувшись в Москву, обнаружил, что положение в стране остается сложным. Даже в столице начались перебои с продуктами, а во многих регионах, по слухам, свирепствовал настоящий голод. Крестьян загнали в колхозы, отобрав «лишнюю» собственность, а сопротивляющихся эшелонами вывезли в тайгу. «Правые» были разгромлены, власть отныне безоговорочно принадлежала Сталину, но пропаганда еще яростнее призывала бороться с врагами и шпионами. У себя дома нарком обнаружил нового человека – девочку-подростка, которая жила в том же доме на Хоромном, но дни напролет проводила у Литвиновых. Зинаида Витольдовна Буяновская (1915–2007) была дочкой польского эмигранта, служившего когда-то с Литвиновым в Московском народном банке, и детство провела в Англии. Айви привлекло это обстоятельство, а также то, что девочка любила английские книги. Ее собственные дети уже уходили из-под материнского влияния, и она привязалась к ласковой внимательной Зине. Ее отец работал на Севере, и незадолго до Зининого совершеннолетия Айви уговорила мужа согласиться на усыновление девочки, а ее – взять фамилию Литвинова.

В конце жизни Буяновская рассказала А. Терехову о семье наркома (с поправками как на ее память, так и на фантазию писателя): «Они совсем разные люди… Папа любил танцевать. На всех приемах! И со мной даже. Привозил из-за границы много пластинок. Танцы – это движение, движение, мы по два часа гуляли и летом, и зимой, я на лыжи его поставила, хоть немножко, но ходил и редко падал. Решительный, твердый очень человек. В десять утра как штык выезжал на работу. В пять часов как штык ехал обедать в кремлевскую столовую и получал на ужин паек: французскую булку, икру – все нам доставалось…

Мама жила своей жизнью. С папой они дружили, но не имели ничего общего. Ей скучно было. Прихожу: она в постели. «Вставай, вставай, нельзя лежать!» – одевала ее в красивый узбекский халат, заставляла завтракать. Переводила с английского она много, но все равно скучала. Муж уехал на работу, дети ушли в школы – что делать? Дружила только с американцами, тогда много приезжало советских американцев. А папа это не одобрял: «Пойми, я не могу к себе в дом приглашать иностранцев!» Хозяйством не занималась. Мне кажется, за всю жизнь даже чая не поставила на плиту. Все делала женщина Афанасьева, что жила при кухне. Все вместе встречались только за ужином. Так всю жизнь и прожили»[430].

Семья Литвиновых за чаем. 1931 г. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

О Зине тому же Терехову рассказывала и Татьяна Литвинова: «Мы научили ее мату, и она стала своим человеком. Миша, конечно, с ходу влюбился в нее и страшно издевался: проведет черту во дворе – не смей переступать! Дрались они жутко. Папа чурался ее первое время, но потом вместе с мамой начал жалеть: бедная девочка! С такой внешностью рано выскочит замуж! Вечно все к ней пристают! С матерью тяжелые отношения… И Зина начала постоянно торчать у нас, мама предложила ее удочерить и попросила меня пустить в свою комнату»[431]. История имела продолжение, к которому мы еще вернемся.