Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Вероятно, дочь нашего героя права лишь отчасти. Литвиновым, в отличие от многих революционеров, вряд ли двигали романтические мечты о счастье народа. Во-первых, он не был романтиком, а во-вторых, практически не знал народ и страну, которые большевики намеревались осчастливить. Скорее им двигала всегдашняя любовь к точности, порядку, дисциплине. Он был уверен, что революция принесет России разумно, по науке организованную жизнь, даст всем скромный достаток, упорядочит отношения и между людьми, и между государствами. Этой вере он отдавал все силы, работая сперва на революцию, а потом на ее результат – молодое Советское государство. Волею случая он попал на «дипломатический фронт», для которого оказался очень подходящим. Помогли и его умение вписаться в европейскую среду, воспитанное годами жизни в Англии, и способность договариваться, и, как ни странно, незнание марксизма, которое позволяло оставить в стороне идейные споры и обсуждать практические решения.

Первые успехи вроде вызволения русских пленных из Европы позволили ему занять высокое положение в Наркоминделе. Начальником, как и дипломатом, он оказался хорошим: работу НКИД, выстроенную при Чичерине довольно хаотично, он ввел в строгие деловые рамки, сочетая справедливость с требовательностью, точность – с эффективностью. Хотя не обходился без характерного для советских ведомств кумовства, вытягивая наверх свою «плеяду» и старых товарищей. 30-е годы стали его звездным часом – не потому, что он занял пост наркома, а потому, что вся планета узнала его как неутомимого борца за мир, равнозначного тогда М. Ганди или А. Швейцеру. Среди повального лицемерия дипломатического бомонда он один называл вещи своими именами, разоблачая ложь и неравноправие Версальской системы. Одним из первых он заговорил об исходящей от фашистских держав угрозе войны, о необходимости для Запада договориться с Советским Союзом в противостоянии этому злу. Его главные успехи связаны с двумя миссиями в США – в 1933 и 1941 годах, – и обе они были продиктованы борьбой с фашизмом.

Став больше трибуном, чем дипломатом, Литвинов проглядел момент изменения государственного курса, когда его страна из-за упрямого нежелания Запада идти ей навстречу была вынуждена договариваться с нацистами. Ему, слишком тесно связанному с предыдущей политикой, пришлось уйти и почти все оставшиеся годы провести в роли политического отставника. Именно тогда завершилась его идейная трансформация: прежний убежденный большевик в значительной мере разочаровался в революции и ее плодах. Можно предположить, что в глубине души он стремился к переустройству России на западный манер с отказом от крайностей коммунизма или по крайней мере от его жесткой сталинской версии. Однако эти мысли, как и обиду на власть, он высказывал только в редкие моменты откровенности, в своей работе до конца оставшись верным и стране, и коммунистической идее.

Мемориальная доска Литвинова на доме в Хоромном тупике, где он жил в 30-х гг. (Из открытых источников)

Почему Литвинова не подняли на щит в годы перестройки, когда и оппозиция Сталину, и борьба за мир были в большой моде? Возможно, потому, что идейный климат тогда быстро менялся и он, казавшись сперва недостаточно верным коммунистом, очень скоро превратился в слишком верного. Долгое участие в советской политике сделало его, в том числе в глазах собственных детей и внуков, чуть ли не сообщником преступлений власти. Конечно, как инородец и убежденный «западник», он не мог стать своим и для патриотической среды, в которой про него сочинялись и сочиняются до сих пор дикие небылицы.

Что касается историков, то у них ошибочных мнений о Литвинове едва ли не больше, чем работ, посвященных ему. Уже говорилось, что его считают связным большевистского правительства то с английской разведкой, то с американскими банкирами. Постоянно, особенно у западных авторов, воспроизводится версия об умеренной «политике Литвинова» во главе НКИД, которую будто бы сменила жесткая «политика Молотова». Однако в советский период внешняя политика всегда выполняла волю Политбюро, и ее изменения вызывались колебаниями этой воли, а не взглядами и личными качествами того или иного наркома, которые играли весьма ограниченную роль. Так же незначительно на эту политику влияли разногласия Литвинова и Чичерина, которые часто преувеличиваются с легкой руки мемуаристов. Наконец, модно изображать Литвинова «первым диссидентом» в советском руководстве, который решительно противостоял Сталину и проводил линию на сближение с Западом. Но «диссидентство», причем весьма ограниченное, он стал проявлять уже в отставке, а с Западом был готов сближаться ровно в той степени, в какой это не нарушало интересов Советского Союза и указаний высшего руководства.