Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Айви по-прежнему ездила на дачу в Голицыно и на юг, к морю. Переводила, часто вместе с Татьяной, британскую классику для Издательства иностранной литературы. В 1959 году написала письмо Хрущеву, чтобы получить разрешение навестить в Англии сестру Летти, единственную, кто остался от большого семейного клана. Письмо начиналось словами «Уважаемый Сергей Никитич!» – она была, наверное, единственным человеком в Москве, кто мог допустить такую ошибку. Позже ей рассказали, что Хрущев не обиделся и одобрил заявку, сказав «она вне политики, пусть едет». Прилетев в Лондон, Айви поселилась в скромном отеле, взяла телефонный справочник и стала обзванивать всех знакомых, которых нашла. Скоро она восстановила связи с литературно-издательским миром, что побудило ее снова начать писать. Вернувшись через год в СССР, она отметила в дневнике: «Все (особенно в Англии) хотят, чтобы я написала честную автобиографию. Но я не знаю, как это сделать – меня интересуют только интимные вещи… Поэтому я обратилась к созданию коротких рассказов, которые были у меня в голове около сорока лет. Некоторые я пыталась за эти годы написать снова и снова, но так и не смогла»[814].

Теперь рассказы стали появляться один за другим. В них говорилось о ее молодости, о родных и, конечно, о России, огромной и до конца непонятой, о людях, которых она любила и жалела. В рассказах оживали впечатления недавних лет: соседи по даче, женщины из подмосковного санатория, где она отдыхала, люди, возвращавшиеся из лагерей. Но никакой политики и никаких мемуаров. Только в «Новом мире» в 1966 году появились ее воспоминания о муже под названием «Встречи и разлуки». Видимо, «наверху» убедились, что она, как говорил Хрущев, «вне политики», и в 1972 года согласились отпустить ее на родину. Часто пишут, что Айви все годы оставалась английской гражданкой, но это было невозможно – сразу по приезде она стала гражданкой СССР. Теперь она смогла достаточно быстро восстановить британское подданство. Ей даже достался по наследству от сестры домик в приморском Брайтоне, где она вернулась к чтению, живописи и, конечно, сочинительству. Еще до этого ее рассказы выходили в знаменитом «Ньюйоркере» и других журналах, а вскоре после возвращения вышел их сборник – первая ее книга за много лет.

Татьяна в Москве продолжала заниматься переводами и сотрудничать с К. Чуковским. В дневнике за 15 октября 1967 года он писал: «Таня – наиболее одухотворенная женщина из всех, с кем мне доводилось дружить. Свободная от всякой аффектации и фальши. Это видно из ее отношения к отцу, которого она любит нежно – и молчаливо. Никогда я не слышал от нее тех патетических слов, какие говорятся дочерьми и вдовами знаменитых покойников. Она любила отца не только сердцем, но и глубоким пониманием. Она живет у меня вот уже неделю, и это самая ладная, самая светлая моя неделя за весь год. Больше всего на свете Таня любит свою мать и своих детей. Но и здесь опять-таки никакой аффектации. И умна – и необычайно чутка ко всякому лжеискусству. <…> Чего нет у Тани и в помине – важности. Она демократична и проста со всеми – не из принципа, а по инстинкту. Не могу представить ее себе солидной старухой»[815].

Айви Литвинова с внучками Ниной, Верой и Машей. 50-е гг. (Из семейного архива М. Слоним-Филлимор)

Как и все ее окружение, Татьяна испытала сильнейшее разочарование в идеях коммунизма. Повлияли и культ Сталина, и его последующее разоблачение. В 60-х она включилась в диссидентскую активность, куда даже раньше ее вписались дети ее и Михаила, младшее поколение Литвиновых. 25 августа 1968 года на весь мир прогремела манифестация на Красной площади в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию. Среди семи ее участников был и 28-летний Павел Литвинов; к тому времени он окончил физфак МГУ, преподавал, имел хорошие перспективы в науке. Демонстрация все это перечеркнула: 11 октября суд приговорил его к пяти годам ссылки, хотя некоторые его товарищи получили еще более суровое наказание.

Диссидентство Павла негативно повлияло на посмертную судьбу его деда, как писал 29 октября 1968 году тот же Чуковский: «Таничка рассказала мне, что едва только по БиБиСи передали о поступке Павла Литвинова, советские умники решили сорвать свою ненависть на… покойном М.М. Литвинове. Как раз на этих днях было празднование юбилея советской дипломатии. И газетам было запрещено упоминать имя М.М. Литвинова. Говорили «Чичерин и другие». Так поступила даже газета «Moscow News». Таничка справилась: оказывается, было распоряжение замалчивать имя покойника, понесшего ответственность за проступки племянника (на самом деле внука. – В.Э.

) через 25 лет после своей смерти»[816]. Действительно, за следующие 20 лет Литвинову было посвящено лишь несколько журнальных публикаций, автором большей части которых был З. Шейнис.