Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Никогда больше Волошин не откроет свое сердце мастеру так, как открыл его Вячеславу Иванову, но, убедившись в потенциале этой роли, он скоро испытает собственные возможности в данном амплуа. Впрочем, Волошин-наставник оказался совсем другим. Опираясь на рано проявившееся в нем тонкое понимание более слабой женской половины интеллигентской семьи, он стал наставником женщин в мире, где менторство являлось прерогативой мужчин, а женщинам было трудно получить доступ на публичную арену. Процесс был длительным и непростым. Следуя по этому пути, он обнаружил, что ему вновь и вновь приходится задумываться о месте любви и сексуальности в наставничестве и профессиональной деятельности. Кроме того, он занялся исследованием модернистского жизнетворчества, на этот раз подойдя к нему по-новому – через маскарад и иллюзию.

В ходе этой деятельности в отношениях Волошина с миром символистов возникает новая тема: сопротивление, более того, открытый вызов традиционным структурам власти, воздействие которых он продолжал испытывать на себе, а также видел, как они влияют на женщин, которых он поддерживал. Посредством своих новых менторских действий он в известном смысле восставал против системы, хотя эта революция была и странной, и ограниченной, и, возможно, не совсем преднамеренной. Однако даже в такой форме она была важным проявлением агентности, поскольку он впервые начал по-настоящему вмешиваться в свою культуру с целью осуществить ее преобразование. Тем самым он заложил фундамент для своего будущего коктебельского кружка, которому предстояло оформиться в качестве возрожденного, рафинированного проявления коммунитас в модернистском мире.

Чтобы понять трудности положения женщин в мире символистов и то, что смог предложить им Волошин, далее нам необходимо рассмотреть определяемое структурой место, которое они занимали в тогдашней культуре литературного кружка. Парадокс этого положения заключался в том, что женщины как жены и матери часто были жизненно необходимы для поддержания эмоциональных и материальных основ кружкового общества, но им было весьма нелегко войти в него в качестве независимого мыслителя и писателя. Тех немногих, кому это удалось, например Зинаиду Гиппиус и Лидию Зиновьеву-Аннибал, как правило, поддерживал мужчина, являющийся их супругом, любовником или сожителем[90]. Так происходило потому, что в мире деловых связей кружка, открывавших мужчинам прямой переход из частной домашней сферы к сфере публичного самовыражения, для женщин такой переход оказывался гораздо более сложным. Учитывая относительно четкие границы их роли в обществе кружка, выход женщин за пределы своих традиционных амплуа ради обретения публичного признания казался странным и идущим вразрез с культурными традициями. Неприятие женских литературных амбиций распространялось даже на литературную критику и анализ текстов; в русском модернизме само понятие женщины-поэта могло рассматриваться как оскорбление хорошего вкуса. Как пишет в своей работе о Цветаевой Светлана Бойм, «поэтесса» по самой своей природе была недостойной, «бессознательной пародией» на поэта [Воуш 1991: 194].

Рис. 6. Аделаида Герцык с сыном Никитой, 1915 год. Архив Вл. Купченко

На более практическом уровне женщины, по-видимому, испытывали особые трудности в получении доступа к ядру литературного нетворкинга – системе наставничества. Отчасти это могло быть связано с тем, что, выходя за пределы собственной домашней сферы и попадая в сферу своего потенциального ментора, им было сложно сохранить достоинство. Около 1911 года по Москве и Петербургу ходила анекдотическая история о бездарной, но невероятно настойчивой поэтессе Марии Паппер, которая пыталась найти себе поэта-наставника. Она неприличным, недостойным образом проникала в дома известных поэтов-мужчин через кухню, где ее кормили и поили до тех пор, пока кухарка или экономка не улучала минутку, чтобы подступиться к хозяину дома. Хозяин неизменно испытывал отвращение к стихам Паппер и стремился избавиться от нее как можно скорее; но ее унизительное упорство не могли сломить даже летевшие ей вслед калоши [Цветаева М. 1994–1995,4: 207–208]. Хотя подчеркивалось в этой истории то, что Паппер писала плохие стихи, она, конечно, не имела бы такого резонанса, если бы в ее основе не лежала мысль о неуместности подобного поведения со стороны женщины. Попытки Паппер найти себе наставника демонстрировали разительное противоречие между традиционной и новой, более актуальной женской идентичностью.