Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

В своих стихах Цветаева активно обращалась к актуальным мотивам одежды, костюма и «я» во многом как к способу решения проблемы женской и поэтической идентичности [Воуш 1991: 200–219][95]. Ее увлечение внешностью и «я» основывалось на личном опыте. В ранние годы своего поэтического становления (в подростковом возрасте) Цветаева была глубоко недовольна своей внешностью, которая, как ей казалось, не соответствовала ее истинному поэтическому «я». Фигура у нее была слишком квадратной и коренастой, лицо – слишком круглым, цвет лица – слишком румяным. В своих воспоминаниях ее сестра Анастасия писала: «Ясное ощущение несоответствия ее души и внешности было горем тех лет Марины. Все более тоскующими глазами смотрела она на себя в зеркало неподолгу и отходила» [Цветаева А. 2008, 1: 417]. Она пыталась изменить внешность, например покрасила волосы. К несчастью, краска изменила цвет, и вместо какого-то желто-рыжего они приобрели зеленоватый оттенок. В итоге ей пришлось полностью сбрить волосы; она решила брить голову десять раз подряд, потому что кто-то сказал ей, будто от этого они начнут виться.

Поэтому, когда Волошин пришел к ним в гости, у нее на бритой голове был убор, который Анастасия описала как совсем не шедшую ей «черную шелковую шапочку с маленькой оборкой» [там же: 579]. Непосредственная реакция Волошина успокоила ее так, как не удавалось почти никому:

Некоторое молчание, смотрит так пристально, что можно бы сказать, бессовестно, если бы не широкая, все ширеющая улыбка явного расположения – явно располагающая.

– А вы всегда носите это?..

– Чепец? Всегда, я бритая.

– Всегда бритая?

– Всегда.

– А нельзя ли было бы… это… снять, чтобы я мог увидеть форму вашей головы. Ничто так не дает человека, как форма его головы.

– Пожалуйста.

Не давая ей времени снять чепец, он сам снял его, а потом спросил, не снимет ли она и очки:

– Очки?

Он, радостно:

– Да, да, очки, потому что, знаете, ничто так не скрывает человека, как очки.

Как писала Марина, Волошин отступил на шаг, глядя на нее глазами скульптора, и сказал: «Вы удивительно похожи на римского семинариста. Вам, наверно, это часто говорят?» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 162].

Ей об этом никогда не говорили, поскольку, как она ему сказала, никто и никогда не видел ее без волос. Как и в случае с Екатериной Бальмонт, беспокоившейся по поводу мужа и дочери, Волошин снова твердо и уверенно вступил в сферу того, что вызывало самую большую личную тревогу. Избавив ее от смущения, он предложил ей альтернативное метафорическое представление о себе, одновременно достойное и интересное (не случайно, возможно, мужское) – маску, более способствующую комфортному выражению ее «души», чем модернистский стереотип поэтической женской красоты, собственное несоответствие которому она так переживала. Как позднее, после смерти Волошина, писала Цветаева: «М. Волошину я обязана первым самосознанием себя как поэта» [Цветаева М. 1994–1995, 6: 402]. Благодаря этой первой встрече, все еще памятной Цветаевой два десятилетия спустя, их дружба быстро расцвела.

Вскоре Волошин продемонстрировал умение помогать людям в формировании взаимных привязанностей. Это случилось, когда он представил Цветаеву Аделаиде Герцык – еще одной женщине (Анастасия описывает ее как непривлекательную и несколько тугоухую), поэтическая душа которой точно таким же образом не соответствовала ее внешности и которая так же испытывала сложности с созданием собственного публичного образа. Макс сказал Цветаевой, что она и Аделаида нужны друг другу, и действительно, вскоре эти две женщины стали близкими подругами. Он также совершил еще один, более традиционный акт наставничества (к тому же еще до встречи с Мариной, придя на нее уже с результатами): он сделал публичную рекламу ее сочинениям в энергичном и одобрительном критическом отзыве о ее творчестве, а также о творчестве Сабашниковой, Герцык, де Габриак и Л. Н. Столицы, озаглавленном «Женская поэзия»[96].