Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Если часть первоначального влечения к ней Макса была связана с ее потребностью иметь асексуального друга и опору, то его попытка соединить наставничество с романтической любовью и браком полностью провалилась. (Как и попытка Маргариты найти себе наставника; впоследствии она встретит Рудольфа Штайнера, основоположника антропософии, который будет гораздо лучше отвечать ее потребностям.) Очевидно, что попытка Макса навязать ей роль красивого, пассивного объекта женского рода в итоге не принесла ничего хорошего ни ему, ни ей.

С другой стороны, четвертое и последнее наставничество Волошина над Мариной Цветаевой оказалось феноменально успешным, о чем свидетельствуют более поздние восторженные воспоминания Цветаевой о своем учителе. В ее классических «воспоминаниях современницы», посвященных Волошину, она описывает свои отношения с ним, говоря о нем как «ученица»: «Все, чему меня Макс учил, я запомнила навсегда» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 206]. Волошин был ее «учителем» не только в интеллектуальном отношении. Хотя он часто помогал ей в творчестве, она превосходила его как поэт и не особенно нуждалась в нем как в литературном образце для подражания. Скорее он был для нее «учителем жизни», таким, каким не смог стать для Волошина Иванов. Самое главное, он «научил» или помог ей принять свою идентичность женщины-поэта и утвердиться в ней. Он сумел добиться этого прежде всего потому, что искал и умел найти (в определенных людях) те ипостаси, в которых они чувствовали себя наиболее счастливыми и свободными: «…Макс, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой», – писала Цветаева [там же: 206].

Однако в своем понимании личности Макс не был настолько наивен, чтобы считать, будто у каждого человека существует только одно «я»; он признавал, что в одном человеке может уживаться множество «я» и саморепрезентаций[93]. Наиболее интенсивно стремились раскрыть свое творческое «я» женщины, желавшие самовыражения в литературе. И, как писала Цветаева, Волошину особенно удавалось раскрыть это творческое «я»: «Острый глаз Макса на человека был собирательным стеклом, собирательным – значит зажигательным. Все, что было своего, то есть творческого, в человеке, разгоралось и разрасталось в посильный костер и сад» [там же: 206]. Женщины, стремившиеся обрести идентичность в этой новой сфере, высоко ценили такую поддержку:

Макс в жизни женщин и поэтов был providentiel[94], когда же это, как в случае Черубины, Аделаиды Герцык и моем, сливалось, когда женщина оказывалась поэтом или, что вернее, поэт – женщиной, его дружбе, бережности, терпению, вниманию, поклонению и сотворчеству не было конца [там же: 173].

Возможно, понятие «идентичность» является расплывчатым и зыбким, но у него существуют и конкретные толкования, например как связи между самоощущением человека и его внешним обликом. Внешность волновала многих представителей русского модернизма. Культура костюма была привнесена в движение символистов на самых ранних его этапах благодаря его связи с русским декадансом, представители которого одевались необычно и броско, производя глубокое впечатление на тех, кто с ними встречался. Мужчины-символисты носили красочную одежду вроде желтых жилетов; женщины брали на себя роль «Прекрасной Дамы» или представительницы богемы, как Лидия Зиновьева-Аннибал, которая, как известно, иногда наряжалась для вечерних салонов «ивановских сред» в струящиеся белооранжевые платья в греческом стиле. А несколько очень смелых женщин, таких как Гиппиус, время от времени появлялись в мужском костюме. И Волошин, и Цветаева остро сознавали литературную и культурную силу, которой в их мире обладали имидж и маскарад.