Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

«Аполлон» вскоре обзавелся собственным «домом» – помещением редакции. Здесь могли собираться сотрудники журнала, так называемые аполлонцы, подобно тому как ранее сотрудники «Мира искусства» проводили свои знаменитые собрания в доме Дягилева, где за самовар отвечала его бывшая няня, разделявшая с ним хозяйские обязанности по отношению к гостям[99]. Редакция превратилась в основное место встреч писателей и художников модернистского направления в Петербурге – место, где они могли обмениваться критическими соображениями и сплетнями, завязывать знакомства, общаться. Иоганнес фон Гюнтер, молодой прибалтийский немец и друг Гумилева, впоследствии описал эту редакцию как «в самом деле… коллектив» [von Guenther 1969:284]. Редакционные помещения «Аполлона», где царили мужчины и, как станет ясно, все было насквозь пропитано духом маскулинности, стали основным фоном, на котором развернулась драма Черубины. Среди тех, кто принимал самое непосредственное участие в публикации журнала и поэтому часто оказывался в редакции, были Кузмин, Гумилев, Гюнтер (проживавший какое-то время в доме Иванова) и А. Н. Толстой[100].

Вторым из трех главных действующих лиц в истории Черубины был сам Волошин. После того как выяснилось, что Маргарита продолжает (теперь уже безответно) вздыхать по Иванову, Макс впал в глубокую депрессию, затянувшуюся на год или даже больше. Он вернулся в Петербург поздней осенью 1907 года. В январе он писал Александре Петровой: «Простите меня за молчание… Целых полтора месяца был я болен и замкнут в комнату. <…> Но зачем писать в минуты горечи и уныния духа?» [Волошин 19916:195]. Его следующее письмо пришло в сентябре 1908 года из Парижа, куда он поспешно уехал в мае, пытаясь скрыться от Иванова, который занимал все его мысли:

Всю эту зиму я жил лишь желанием уехать как можно скорее, и это не удавалось. Это все время долгая и очень трудная борьба внутри себя за Вячеслава. Я не хотел, не мог допустить себя до чувства нелюбви, до чувства вражды к нему, что казалось мне позорным и недостойным. Так дух мой непроизвольно был связан с ним и с его жизнью. И только уехав из Петербурга, я почувствовал, как я устал об нем думать.

В том же письме он заявлял, что в январе 1909 года надолго вернется в Россию: «В Париж, верно, уже не вернусь много лет» [там же: 196–197].

Переосмысливать жизненный уклад и строить новые планы Волошина заставляла не только утрата Маргариты. Поскольку он всегда ставил перед собой цель стать поэтом, необходимость зарабатывать на жизнь журналистикой становилась ему все более отвратительной. В очередном письме Петровой, отправленном из Парижа в ноябре 1908 года, он спрашивал: «Как Вы угадали, Александра Михайловна, что мне хочется отряхнуть с себя журнализм и найти другие источники средств для жизни?» [там же: 198]. Журналистскую деятельность Волошина ни в коей мере нельзя назвать поденщиной; он написал множество тепло принятых очерков о литературе и искусстве, особенно в качестве репортера, сообщавшего о происходившем в это время в Париже становлении модернистского театра[101]. И все же он уже много лет писал стихи, мечтал об их публикации и собственном признании как поэта и искал профессиональные возможности для достижения этой цели. Его интеллектуальные, профессиональные и экономические связи сходились главным образом в Петербурге, концентрируясь вокруг дома Иванова. Поэтому зимой 1909 года он снова оказался в Петербурге и принял участие в лекциях о поэтике и в учреждении «Аполлона». Лето он провел в Коктебеле, а осенью 1909 года вернулся, чтобы продолжить сотрудничество с «Аполлоном». Однако теперь он вновь был счастлив: в Коктебеле он успел влюбиться в другую женщину, Е. И. Дмитриеву.

Рис. 8. Елизавета Дмитриева, она же Черубина де Габриак [фрагмент]. Архив. Вл. Купченко