Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

При виде нас она не проявила никакого восторга. Даже простой приветливости.

– Ну что? Все же приехали? А знаете: свободных комнат нет. Все заняты.

Белла промолчала, а Маня [Мария] Гехтман, возможно, возразила:

– Почему же вы нас не предупредили?

Лиля осталась вполне равнодушной.

– Ничего! Как-нибудь вы устроитесь. Сережа! Проводи Леню к Манасеиным. Может быть, у них найдется свободная комната? [Фейнберг 1990: 269].

И два молодых человека отправились в соседний дом, но без толку. Вернувшись на волошинскую террасу, Сергей Эфрон заявил, что у Манасеиных тоже все занято. Можно представить, что почувствовала новоприбывшая троица, оказавшись бесприютной и лишней. Фейнберг продолжает свой рассказ:

В это время на террасу вышла женщина, невысокая, с удивительным «челом». Если только это была женщина. Ее мужественное лицо напоминало облик вождя древнейшего народа. Таким я мог себе представить вождя какого-нибудь галльского племени. Одета она была красиво. Ее длинная кофта-казакин была сшита, как я потом узнал, из крымских татарских полотенец. Широкие шаровары, темно-синие, внизу были заправлены в оранжево-кирпичные ботфорты с отворотами. О ее лице я еще скажу более подробно. Сейчас я прибавлю только, что в твердо сдвинутых бровях и плотно сжатых губах проглядывало нечто привычно-властное [там же: 270].

Разумеется, это была Елена Оттобальдовна. Пока мать Макса Волошина выслушивала всю историю от Елизаветы Эфрон и училась выговаривать имя Марии Гехтман, на террасе появился сам Макс. Леонид пишет:

Если в облике его матери сквозило нечто непреклоннотвердое, то в лице Макса можно было заметить нечто непреклонно-мягкое. Если можно так выразиться. Он не был высок, но я ощутил, что на террасу вышло нечто громадное. Его необычайно обширная голова, широкое лицо, в сущности, с весьма правильными чертами, было еще расширено, еще увеличено обильным массивом волос, едва-едва тронутых на редкость ранней сединой [там же: 270].

Это любовное описание занимает несколько абзацев, в нем сообщаются подробности о курчавой бороде и бакенбардах Волошина, об остром взгляде его серо-карих глаз («В его глазах было нечто от спокойно отдыхающего льва»), о его массивной фигуре и манере одеваться: Макс носил длинную коричневолиловую хламиду, доходившую ему до щиколоток, а на ногах – чувяки, легкие местные тапочки. Леонид уже ожидал чего-то необычного, чего-то богемного – и, оказавшись рядом с Еленой Оттобальдовной и Максом, был очарован. «Если его мать (правда – ростом не вышла) была похожа на вождя древнегалльского племени, сам Волошин напоминал главного друидического жреца» [там же: 271]. В воспоминаниях почти всегда отмечается внешний вид Елены Оттобальдовны и ее сына; их постояльцам казалось, что из мира обычных условностей они попали в некое очарованное пространство, где царит чарующе необычное. Костюм, особенно театральное использование в нем элементов «местного» колорита, быстро превратился в одну из отличительных особенностей кружка Волошина, служа средством сближения его участников и отличая их от других «нормальных дачников» [Кривошапкина 1990: 313] коктебельской колонии. Однако вернемся на террасу: пока Макс оценивал сложившуюся неловкую ситуацию, Леонид познакомился с еще одним приемом, посредством которого хозяин и хозяйка совместно добивались единства этой домашней компании: