Мальчики, вы звери

Откуда берется потребность в таких фантазиях и материал для них? Относительно влечений, составляющих их источник, не может быть сомнения, но нуждается в объяснении факт, что всякий раз создаются фантазии одного и того же содержания. У меня готов ответ, но я знаю, что он вам покажется слишком смелым. Я полагаю, что эти первичные фантазии – так я хотел бы назвать их и еще некоторые другие – представляют собой филогенетическое достояние. Индивид в этих фантазиях выходит за пределы собственного переживания, доходя до переживаний доисторических времен в тех случаях, когда его собственное переживание стало слишком рудиментарным. Мне кажется весьма возможным, что все, что нам рассказывается в анализе как фантазия – соблазнение детей, вспышки сексуального возбуждения при наблюдении родительского полового акта, угрозы кастрации (или, вернее, кастрация), – было когда-то в первобытной человеческой семье реальностью и что фантазирующий ребенок пробелы в индивидуальной правде восполнил доисторической правдой

[26].

Таким образом, у травмы, как и у фантазии, по мысли Фрейда, филогенетический исток. Театр души, в котором мы репетируем сцены инцеста и отцеубийства, выходит за пределы индивидуальной жизни и отсылает к архаичным сообществам и родовому бытию человеческих животных. Это само по себе – чрезвычайно интересная линия мысли, подводящая психоанализ к границам культурной и философской антропологии, где Фрейд предлагает собственную версию антропогенеза. Его интересует доисторическое прошлое, потому что он хочет понять, как возникли сексуальность, семейная структура и гендерные роли.

Но это только одна, теоретическая сторона его работы с мифами. Поскольку он прежде всего врач, для него важнее другая, практическая, клиническая сторона. Не стоит забывать, что анализ Фрейда – это метод лечения, а для психоаналитического лечения нужна история – история желания, сексуальный нарратив. Именно в этом контексте направленность фрейдовских интерпретаций истерии смещается с реального насилия или соблазнения на бессознательные фантазии пациентки, и он начинает искать причину душевной боли в ее собственном либидо – вытесненном, замаскированном под воспоминания и в конечном итоге конвертированном в болезненный симптом.

Я пытаюсь представить себе то почтенное академическое собрание в Вене: психиатры, неврологи, выдающиеся профессора, ученые мужи в темных костюмах – и Фрейд, зачитывающий свой доклад об этиологии истерии, пытающийся звучать как можно убедительнее. Но его гипотеза о соблазнении слишком радикальна для этой публики. Он мог бы открыть ящик Пандоры #MeToo уже в 1897 году, однако его идеи не нашли поддержки. Отказ Фрейда от этой изначальной теории в пользу исследований инфантильной сексуальности, то есть переход от материальности насилия над жертвой к фантазматическому театру ее собственного желания, выглядит как компромисс со статус-кво[27]

. Репутация отцов семейств не пострадала; виноваты в конечном итоге оказались девочки, которые нафантазировали себе невесть что, и сами теперь страдают от своих фантазий.

Многим позже Шандор Ференци, один из учеников Фрейда, пришел к выводу, что ранняя гипотеза Фрейда о соблазнении была верной. Ференци не просто поверил признаниям женщин – его мужчины-пациенты также признавались ему, что действительно домогались детей. В статье «Путаница языков взрослых и ребенка» Ференци утверждал: «Дети даже в весьма уважаемых, искренне пуританских семьях становятся жертвой реального насилия или изнасилования намного чаще, чем можно было осмелиться предположить»[28].