Мальчики, вы звери

Уже здесь, в самом начале длительного диалога между отцом и сыном, возникает момент недопонимания. Ганс, по сути, прав: у большинства живых существ действительно есть «вивимахеры», если под этим словом в точном соответствии с его этимологией понимать органы мочеиспускания. Гипотезу Ганса подтверждает его мать, положительно отвечая на его вопрос о том, есть ли у нее «вивимахер». По мысли Ганса, у больших животных – например, лошадей или жирафов – большие «вивимахеры», а у маленьких – маленькие. Ребенок еще не делит людей по половому признаку и ведет себя одинаково нежно и дружелюбно и с мальчиками, и с девочками. Он полагает, что у матери должен быть большой «вивимахер», как у лошадки, однако не может утверждать этого с полной уверенностью, поскольку никогда не видел ее обнаженной. Увидев, как купают новорожденную сестру, Ганс отмечает, что ее «вивимахер» совсем крохотный, но думает, что он еще вырастет. Он будет смеяться над половым органом своей сестры, но при этом назовет его красивым[32].

Отец Ганса, однако, придерживается другого мнения. Он думает, что «вивимахеры» есть только у мужчин, и чем больше мужчина, тем больше у него «вивимахер» (в связи с этим он не упускает шанса подчеркнуть, что у него больше[33]). Не то чтобы отец не знал, что женщины тоже мочатся и, конечно, обладают соответствующими органами. Разумеется, он знает, однако по какой-то причине пренебрегает этим знанием, поскольку вся его аргументация основана на ложной предпосылке: он считает, что «вивимахер» – это пенис, и пытается убедить в этом своего сына[34]

. Пенису же он приписывает не мочеиспускательную, а половую функцию, о которой ребенок еще не осведомлен.

Отметим, что Фрейд, консультирующий Макса Графа и дающий ему психоаналитические советы, разделяет его концептуальную слепоту и тоже придерживается «теории пениса». У мальчика, открытый и подвижный ум которого еще не скован рамками гендерной социализации, ее непоследовательность могла бы вызвать когнитивный диссонанс. Однако сам Фрейд находится в плену у заблуждения: придавая слишком большое значение символизму отсутствия пениса у женщины, он полагает, что и для детей это должно быть решающим фактором самоидентификации. Так или иначе, отец и сын постоянно беседуют о «вивимахере» и связанных с ним предметах, причем интерес мальчика не только теоретический, но и практический – если под практикой понимать его ранние опыты мастурбации и усилия родителей, направленные на то, чтобы их пресечь.

Такова экспозиция, на фоне которой Ганс в определенный момент вдруг начинает бояться лошадей. Страх проявляется в различных формах, но фигура лошади всегда играет ключевую роль. Он боится, что лошадь войдет в комнату, что лошадь его укусит, что лошадь упадет и умрет. В конце концов мальчик отказывается выходить на улицу. Он хотел бы остаться дома, с матерью, которая возьмет его к себе в постель. Отец, конечно же, связывает это с предыдущими наблюдениями мальчика по поводу «вивимахера» лошади, и, в соответствии с предзаданной эдипальной схемой, утверждает, что фигура лошади замещает его (отца) самого. Одна из его интерпретаций состоит в следующем: мальчик боится, что отец-лошадь войдет в комнату, где он занимается с матерью чем-то секретным, для чего он пока не знает слова. Есть и другие сценарии, в которых легко разглядеть сексуальный подтекст. Мысль о том, что лошадь укусит, отсылает к страху кастрации. Страх, что лошадь упадет и умрет, маскирует бессознательное эдипальное желание ребенка, чтобы упал и умер отец. Его мать тоже лошадь: она падает, потому что слишком тяжелая; упряжка, которую она везет, – это ее беременность. Падающая лошадь – это и младенец, сестра Ганса, которая выпадает из материнского тела, подобно фекалиям. А еще есть служанка, которая «разрешает ему садиться на нее верхом, когда она моет пол», и которую он зовет «моя лошадка»[35]. Наконец, его друг Фрицль как-то раз упал у него на глазах во время игры в лошадку[36]

.

Одним словом, перед нами калейдоскоп ассоциаций, в которых все представители ближнего круга мальчика по очереди предстают в обличье лошадей, включая его самого. Страх словно приоткрыл иное измерение реальности – театр души, в котором всех людей играют лошади. Обращает на себя внимание то, как снова и снова терпят неудачу постоянные попытки отца (и Фрейда) организовать материал вокруг единого нарратива и выяснить, кто из членов семьи на самом деле притворяется лошадью, пока на сцене появляются все новые и новые персонажи с лицами лошадей. Это лошадиный театр.