Марина Цветаева. По канату поэзии

Одновременно готический собор служит своего рода диаграммой, в сжатом виде изображающей метафизическое превращение, только что перенесенное Цветаевой в «Поэме Воздуха». Если шпиль символически соотносится с «душой», а основной корпус собора – с «телом», то шпиль, «роняющий» храм «дням», т. е. вниз, в область временного, представляет собой аллегорическое изображение муки рождения, избываемой лишь годы спустя, когда, после яростной и изматывающей гонки, корпус, «тело» храма, нагонит шпиль (аллегория смерти), а шпиль одновременно нагонит свой истинный смысл (аллегория нового поэтического рождения).

Собор, завершающий описанный «Поэмой Воздуха» круг, это, с одной стороны, свежая домовина, гроб, каковым является сама поэма и куда теперь забито множество «гвоздей» разнообразных строф, рифм, ритмов, эхо, – а, с другой, автопортрет самой Цветаевой. Шпиль собора – это ее упорная жажда трансцендентности, преодоления границ, тогда как массивный корпус храма – метафора той обузы, которую представляет для нее собственное тело, и мощной силы ее поэтического интеллекта, метонимически представленного характерным для нее образом лба. В конечном счете, «Поэма Воздуха», как и бoльшая часть произведений Цветаевой, – это пересоздание себя и переосмысление самости через отказ от пола. В годы, последовавшие за написанием этого эйфоричного поэтического шедевра, поэт, подобно символическому шпилю храма, будет нагонять «смысл собственный», прежде всего, через ретроспективные и интроспективные жанры эссе и воспоминаний. Цветаева продолжит писать прекрасные стихи, однако далеко не с той частотой, как в ранние годы.

Всю жизнь Цветаева чувствовала отторжение от земли и ее границ, поэтому в начальных стадиях полета в потустороннее ее удивляет неожиданно обнаружившаяся вязкость внешних сфер: «Противу – мнения: / Не удобохож / Путь. Сопротивлением / Сферы <…>». Она все же изо всех сил старается взлететь, преодолевая тяжесть собственного человеческого веса, привязанностей, желаний. Наконец, на последних этапах своего поэтического движения в «Поэме Воздуха», она освобождается от последнего человеческого бремени: «Полная оторванность / Темени от плеч – / Сброшенных! <…> Полное и точное / Чувство головы / С крыльями»^[316]. Это – конец пути, который она сама возглашает честно и с метапоэтической проницательностью: «Кончено!». Все гвозди в ее гроб вбиты; воздух в баллоне легких иссяк; смерть получила свое. Экзальтированные, незабываемые финальные строки и образы поэмы окрашены легкой ностальгией: Цветаева с последней ясностью понимает, что пути назад – к земле, дыханию, жизни – нет. И карабкаться выше тоже невозможно: небо – это последний предел, и, достигнув его седьмой сферы, она пересекла последнюю из границ.

4

Плач по сиротам: Пройденная строка

Задумать вещь можно только назад, от последнего пройденного шага к первому, пройти взрячую тот путь, который прошел вслепую. Продумать вещь.

«Искусство при свете совести» (1932)

Стакан твой каждый – будет пуст.

Сама ты – океан для уст.

«И если руку я даю…» (1920)

Я воспевала – серебро,

Оно меня – посеребрило.

«Когда-то сверстнику…» (1940)

Поэтическое родство с Владимиром Маяковским Цветаева ощущала всегда, несмотря на диаметрально противоположное отношение к советской власти, – сходство основывалось на том, что эти поэты воспринимали и слово, и жизнь с одинаковой страстной безоглядностью^[317]. В русской эмигрантской среде, однако, практически никто не разделял симпатии Цветаевой, и несколько приветственных слов, сказанных ею о Маяковском, которые увидели свет на страницах просоветской газеты Сергея Эфрона «Евразия», сделали ее объектом резкой критики^[318]. В апреле 1930 года – для кого-то неожиданно – Маяковский выстрелил себе в сердце. Свое эссе 1932 года «Искусство при свете совести» Цветаева завершила искренней данью его памяти:

«Владимир Маяковский, двенадцать лет подряд (т. е. после революции октября 1917 года. – А. Д. Г.) верой и правдой, душой и телом служивший <…> кончил сильнее, чем лирическим стихотворением – лирическим выстрелом. Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил.

Если есть в этой жизни самоубийство, то оно не там, где его видят, и длилось оно не спуск курка, а двенадцать лет жизни.

Никакой державный цензор так не расправлялся с Пушкиным, как Владимир Маяковский с самим собой.

Если есть в этой жизни самоубийство, оно не одно, их два, и оба не самоубийства, ибо первое – подвиг, второе – праздник. Превозможение природы и прославление природы.

Прожил как человек и умер как поэт» (5: 374).