Марина Цветаева. По канату поэзии

Для обреченной пока земному существованию Цветаевой предложенный Рильке образ фаз луны, их роста и убывания под влиянием приливов поэтического вдохновения, есть идеальная иллюстрация темпоральной, психологической и экзистенциальной цельности, закругленности, которой она, увлеченная и руководимая его примером как в поэзии, так и в смерти, достигает в поэме «Новогоднее»[281]. Собственно, поэма Цветаевой начинается приблизительно там, где заканчивается элегия Рильке, — со спокойного принятия неизбежной цикличности человеческих отношений: «Закон отхода и отбоя, / По которому любимая — любою / И небывшею — из небывалой». Цветаева понимает, что смерть Рильке — это составная часть естественного хода вещей, что это своего рода оптическая иллюзия, вроде лунных фаз, сулящая, однако, циклическое возвращение (которое, возможно, наступит в момент ее собственной смерти). В этом отношении смерть Рильке служит последним дистанцирующим приемом, с помощью которого он — а вслед за ним и она — достигает новой, раздвинутой поэтической перспективы. Так, неожиданно, в утрате Рильке Цветаева находит опору для веры и надежды.

«Новогоднее» каждой клеточкой своей структуры иллюстрирует интеграционную работу нового поэтического мифа Цветаевой — подобно баобабу, его можно рассматривать с любого расстояния, детально или в общих чертах, и всегда будет виден один и тот же паттерн. Ключевой прием реализации этого паттерна в поэме — грамматика. Манипуляции, которым Цветаева подвергает традиционную грамматическую логику, дезавтоматизируют как язык, так и кодируемый им мыслительный процесс. Цель этой работы — выразить ту парадоксальную тотальность, которую ей даровала смерть Рильке. Это напоминает сходные техники, отмеченные в «Попытке комнаты». Здесь, однако, абстракции поэтических приемов, замещающие собой реальные вещи и события, представляют собой не истощение жизненных возможностей, как в более ранней поэме, но охватывают всю бесконечную потенциальность посмертного бытия, которую невозможно сформулировать на обычном человеческом языке и которая может быть выражена только через работу парадокса.

Один из примеров такого грамматического парадокса — смешение времен в оксюморонном поздравлении с днем рождения: «рождался завтра». Эта формула (если отбросить ее поверхностный, разговорный смысл: «на следующий день у него был день рождения») сжато выражает мысль о том, что смерть Рильке — это новое начало (как конец старого года — это начало нового); подобное перекручивание времени знакомо нам по письмам Цветаевой к Рильке («Прошлое еще впереди…»), техника же этого процесса наглядно видна во всем «Новогоднем». Например, теперь, когда смерть Рильке замкнула линейное движение времени в круг, слова начинаться и кончаться становятся синонимами, позволяя Цветаевой радоваться его уходу: «…какое счастье / Тобой кончиться, тобой начаться!»[282] Чудесным образом продолжающееся существование души Рильке, теперь окончательно освобожденной от всех физических пут, также описывается посредством игры грамматического парадокса: «…места / Несть, где нет тебя, нет есть: могила». Здесь устаревшее русское слово несть «распаковывается», обнаруживая внутри себя собственное отрицание: нет есть. Душа Рильке освободилась от телесного плена, поэтому ее отсутствие оборачивается вездесущностью. В этих строках есть еще один уровень языковой игры, поскольку устаревшее русское несть сходно по звучанию с немецким Nest (гнездо) — ключевым словом последнего письма Рильке к Цветаевой, только что использованным ею в «Новогоднем»: «Уж не спрашиваешь, как по-русски / — Nest?»[283]. Но если Цветаева все еще остается в земном мире «из гнезд и веток», то гнёзда, дома, и все укромные, конечные домашние уголки — это как раз те места, где Рильке нет (несть). Блистательная рифмовка Цветаевой говорит о том, что Рильке оставил позади как земные гнезда, так и могилы, а также и ограничения земных языков, чтобы освоить универсальные пропорции и бестелесность звезд: «Единственная, и все гнезда / Покрывающая рифма: звезды».

Волнистая тотальность зрения, которой одарила Цветаеву смерть Рильке, реализуется в «Новогоднем» не только в грамматических парадоксах, но и в сложной риторической структуре поэмы, вращающейся, возвращающейся, сквозь постоянные отступления, к одним и тем же ключевым вопросам. В итоге множество тем, образов, развернутых метафор и грамматических мотивов — многие из которых восходят к реальной переписки Цветаевой с Рильке — сплетаются в «Новогоднем» в сложную, бесконечно богатую сеть мерцающих смыслов, которые с определенного умственного расстояния могут показаться загадочными. Так, хотя Хейсти убедительно вычленяет в поэме следы логического, линейного развития[284], в целом этот текст все же противится такому прочтению, постоянно сворачиваясь внутрь себя, создавая все более сложные конфигурации.