Марина Цветаева. По канату поэзии

Ахматова теперь не только «насылательница метелей», но также «разъярительница ветров», «чернокнижница» и «крепостница». Последнее определение ясно говорит о том, на что намекают остальные: отношение Ахматовой к внешнему миру представляет собой систематический опыт контроля, принимающий парадоксальную форму провоцирования хаоса; сама она неколебимо стоит в самом центре урагана, кружащем ее обожателей («крепостных»). Собственная угроза для Ахматовой безвредна — в отличие от Блока, неотделимого от своих тающих льдинок и снежной стужи, она находится вне природного мира. Блоковское обретение потусторонности в «Ты проходишь…» — кульминация его долгой и трудной «стези», состоявшей в постепенном искоренении в себе притяжения ко всему земному, и достигнутое им состояние транцендентности дает повод для ликования: «Мертвый лежит певец / И воскресенье празднует». «Потусторонность» Ахматовой есть вопрос определения, уловки, колдовства, кокетливой игры намеков и символов (например, загадочные красные и черные паруса, воющие львы и колесница в «Ты, срывающая покров…» или непонятные пророчества цыганки в «Сколько спутников и друзей!..») — сама Ахматова ускользает из нее, не понеся ущерба.

Предложенный анализ показывает, сколь различно отношение Цветаевой к страдающему Блоку и к не знающей страданий Ахматовой. В «Ты, срывающая покров…» Цветаева посредством сильных интертекстуальных перекличек имплицитно противопоставляет двух своих адресатов-поэтов. Описывая мертвого Блока в «Думали, человек!..», она прибегает к молитвенной интонации:

Три восковых свечи —Солнцу-то! Светоносному!

В «Ты, срывающая покров…» варьируются именно эти строки: то же солнце, то же адъективированное составное слово, тот же дательный падеж — однако эти черты сходства лишь подчеркивают огромное различие между кротким, несчастным, христоподобным Блоком, и безжалостной Ахматовой, выступающей скорее в роли ветхозаветного божества по отношению к своим поклонникам:

Жду, как солнцу, подставив грудьСмертоносному правосудью.

Прямая перекличка между этими двумя пассажами подчеркивает сомнительность нравственных истоков поэзии Ахматовой, которая приносит зрителю не свет, а смерть. Блок — источник духовного света; Ахматова — источник тьмы и ужаса. Цветаева преодолевает свое восхищение обоими поэтами и уязвленность их независимостью и безразличием к ней самой, приписывая их поэзии сверхчеловеческое и сверхприродное происхождение; но угроза Ахматовой, в конечном счете, больше, поскольку та, как и Цветаева, женщина — поэтому Цветаева относится к ней жестче.

В процессе написания Цветаевой циклов стихотворений к Блоку и к Ахматовой определился ясный устойчивый паттерн. Дважды сильное притяжение Цветаевой к другому поэту и любовь к нему — к тому, кто, будучи поэтом, обладает неопровержимо независимой субъективностью — оказывались опасными для целостности ее собственного поэтического голоса. В стихах к Блоку Цветаева сводит на нет эту угрозу, забирая себе имя Блока как символ собственной поэтической судьбы; в стихах к Ахматовой она уничтожает угрозу, срывая с нее псевдоним (ее эстетическое инкогнито)[116]. Ни бестелесная трансцендентность Блока, ни взрывная автономность Ахматовой не подходят Цветаевой, которая для своей страсти, где неразрывно слиты эротическое и поэтическое, отчаянно нуждается во внешнем источнике вдохновения. Раз за разом оказываясь в ловушке неразрешимой дилеммы любви как источника вдохновения, грозящей, однако, парализовать ее собственную волю к обретению поэтического голоса, Цветаева быстро превращает панегирик в упражнение по экзорсизму.

Несытый ездок: «На Красном Коне»

В годы, последовавшие за написанием поэтических циклов к Блоку и Ахматовой, Цветаева, основываясь на предполагаемом безразличии к ней этих поэтов, превращенном ею в маску ее собственного им сопротивления, экстраполирует уверенность в том, что ее любовь к другим поэтам обречена всегда быть сопряжена с отказом. Важно отметить, что в 1916 году, когда были написаны названные циклы, это было чистое предположение, порожденное внутренней логикой поэтики Цветаевой и не подтвержденное эмпирическими фактами. Изложим еще раз эту логику: другие поэты должны быть преодолены, как должна быть преодолена любовь; механизм этого процесса — присвоение и превращение самой сути «чужого» поэта — его или ее мифа обретения вдохновения. Иными словами, очарованность Цветаевой другими поэтами порождает нечто гораздо большее, чем просто «диалоги», и реализуется на уровне гораздо более глубоком, чем отдельное слово или текст. Цветаева, пожалуй, уникальна в глубине погружения в альтернативный поэтический мир своих «соперников», пытаясь изнутри понять и трансформировать их чуждую ей систему восприятия. Не стоит удивляться крайней рискованности этих экспериментов, если учесть неучастие другой стороны и невозможность легитимировать столь интимное преступание границ.