Марина Цветаева. По канату поэзии

Следующие два эпизода поэмы «На Красном Коне», в которых героиня-поэт утрачивает возлюбленного и ребенка, могут быть подвергнуты такому же интертекстуальному символическому «разоблачению», как и сцена с куклой. Центральные темы этих эпизодов — одиночество, которое требуется от девушки, «отмеченной» поэтическим призванием («Девушка — без — друга!»), и отказ женщины-поэта от сосредоточенного лишь на утробе существования («Женщина — без — чрева!»), — имеют огромное символическое значение для поэтики Цветаевой[130]. Последний мотив, например, перекликается с цветаевским чревным, утробным определением поэта в терминах смертельной раны в живот в эссе «Мой Пушкин» («Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот» (5: 57)) и в «Поэме Конца» («Я не более чем животное, / Кем-то раненное в живот. // Жжет…» (3: 42)). В интересах краткости я не стану подробнее рассматривать эти мотивы в поэме «На Красном Коне». Совершенно ясно, впрочем, что сцены, в которых Цветаева отрекается от романтических отношений и от материнства, как и начальная сцена с куклой, требуют уяснения их символического, трансцендентного смысла и одновременного стирания реального, физического, человеческого значения, даже несмотря на то, что эти значения и есть та самая цена, которая платится за трансцендентность. Эта философская акробатика, которой предается Цветаева, нравственно отталкивающа, хотя поэтически блистательна.

Впрочем, несмотря на все клятвенные отказы Цветаевой от любых человеческих привязанностей и верность одной Поэзии, на самом деле это не так. При всей кажущейся целеустремленности, ей не хочется идти до конца по тому пути, на который влекут ее слух и поэтическая логика. Человек в ней сопротивляется поэту, хотя, конечно, это происходит за пределами поэтического текста, в котором полноправно властвует поэт, — об этом сопротивлении свидетельствует экстратекстуальное обстоятельство: переработка поэмы. В новом варианте поэмы «На Красном Коне», опубликованном в сборнике «Психея», два эпизода с убийствами, следующие за «гибелью» куклы, убраны. Вероятно, со временем Цветаева осознала, что буквальные следствия действий, описываемых ею в этих сценах, настолько шокируют воображение читателя, что он будет уже не в состоянии различить заложенные автором символические смыслы. Исходная версия поэмы рискует быть прочитанной как баллада об убийстве, тогда как переработанная версия есть чистая аллегория. Впрочем, в исходной версии мощное эмоциональное крещендо, создаваемое рифмоподобной перекличкой сцен, каждая следующая из которых еще более поразительна, создает блистательную музыкальную оркестровку. Убрав две сцены, Цветаева утрачивает этот эффект; исходная версия поэмы «На Красном Коне» в поэтическом отношении гораздо сильнее, чем переработанный текст, хотя второй гораздо приемлемее по-человечески. Это пример того, как Цветаева предпочитает поэзии жизнь, даже в средоточии поэтического возвещения как будто бы ровно обратного выбора в самом тексте. Такие моменты трудно обнаружить, поскольку они по определению экстратекстуальны, но, как мне представляется, они составляли в жизни Цветаевой правило, а не исключение.

Обратимся к двум эпизодам, завершающим поэму: сцене в соборе и финальному сражению. В двух критических интерпретациях поэмы, предложенных Дэвидом Бетеа и Кэтрин Чепела, каждая из этих сцен, соответственно, служит основой для того, чтобы представить поэму Цветаевой как фантазию о потере творческой ответственности и возвращении к пассивной женской роли. Бетеа помещает свою интерпретацию в контекст утверждения Торил Мой, автора книги «Сексуальная текстуальная политика», о том, что фантазия об изнасиловании для творческой ипостаси женской души функционирует в качестве своего рода магического «сезам откройся», давая женщине, предающейся такой фантазии и тем освобожденной от чувства вины, доступ в запретную область поэтического языка. Чепела другим путем приходит к сходному заключению, видя в кульминационном моменте поэмы унизительную вариацию служившей источником вдохновения для символистов фантазии о музе/проститутке. Я хотела бы возразить обеим этим интерпретациям.