Марина Цветаева. По канату поэзии

Но при прочтении этого эпизода в контексте прочих смыслов поэмы становится ясно, что Цветаева здесь предполагает противоположную логику: асексуальное пронзение кодирует не сексуальное проникновение, но полное и окончательное уничтожение сексуального[134]. Эта интерпретация подтверждается тем, что в метафорическом описании оружия всадника перевернуто традиционное соотношение объекта и уподобления: оружие и есть на самом деле луч света, который только сравнивается со стальным копьем, а не наоборот. Это движение поэтической мысли от конкретного/физического/сексуального в сторону абстрактного/стихийного/духовного служит разложению первого и утверждению последнего. Более того, строке, описывающей ранение, которое всадник причиняет героине, предшествует пролепсис (предвосхищение) этой раны: то есть ощущение раны (оксюморонный образ жгучего холода в груди) предшествует собственно ранению. Этот парадоксальный порядок событий представляет собой предельно концентрированную декларацию взаимопроникновения противоположностей в сфере вдохновения; а уравнивание крайнего холода с крайним жаром есть лишь намек читателю заглянуть дальше и глубже. То есть эта строка намекает на то, что боль двуединого жара/холода имеет внутренний исток в груди самой лирической героини и возникает прежде, чем ее касается удар противника. Последующее ранение есть лишь объективный коррелят ее поэтической интуиции, а не безусловная причина возникновения этой интуиции.

Подведем итог. Хотя идея фантазии об изнасиловании действительно охватывает те три проблемы, которые составляют ядро поэмы «На Красном Коне» (отношение «я» и другого; вопрос агента, активной сущности; взаимопроникновение противоположностей), я считаю, что эта идея — не достаточно удовлетворительный интерпретативный инструмент для описания всей сложности поэтического проекта Цветаевой в этой поэме. Более того, направленность этой интерпретации неверна: она придает союзу Цветаевой с всадником на красном коне гораздо более негативный оттенок, чем предполагалось самим поэтом. Можно даже сказать, что Цветаева пишет не об изнасиловании, а о парадоксальном анти-изнасиловании: это фантазия о способе существования — или, по меньшей мере, о состоянии сознания, — в котором удовлетворение сексуальности происходит посредством ее же уничтожения, а тело и душа, «я» и другой, активность и пассивность оказываются вследствие этого совершенно неразделимы. Это и есть то своеобразное, алогичное состояние вдохновения, которое является истинной целью Цветаевой в этой поэме, — и она достигает его путем устремленного вверх вектора развоплощения, а не нисходящего вектора унизительного физического насилия.

Соответственно, в моем прочтении то, что в поэме «На Красном Коне» кажется унижением, на самом деле должно быть истолковано как возвышение. Всадник сам является образом устремленности вверх, синонимичной для Цветаевой поэтическому порыву. Каждое его появление — это жест, устремленный в небо: взмах и, одновременно, порыв прочь от физического мира в бестелесную область чистых стихий или еще более чистой абстракции. Этот эффект устремленности ввысь достигается прежде всего фонетической игрой, а именно, звуки приставки вз-/вс-, обозначающей движение вверх, откликаются по всей поэме в большей части глаголов и существительных, описывающих всадника. Вот некоторые из множества примеров: «Вздымая куклу… / Встает, как сам Пожар», «взмахом плаща / В воздух меня — вскинул», «Всплеск… Плавный вскок. / … Встает, как сам Поток», «Встает как сам Набег», «Взгремел в алтарь»; и, наконец, в финале поэмы: «Восход светел. / О кто невесомых моих два / Крыла за плечом — / Взвесил?»

Приставка вз-/вс- с ее коннотациями стремительного движения вверх становится морфологическим двойником самого всадника, который на протяжении всей поэмы остается безымянным — как и пристало музе — таинственным султаном, царем, «Всадником»: воплощением Пожара/Потока/Набега. Реальная морфологическая граница в существительном всадник проходит между в и с (в-садник; кстати, одно из значений родственного глагола всадить связано с сексуальным проникновением). Однако значение движения вовнутрь, проникновения и внедрения, связанное с приставкой в-, преодолевается благодаря соседству с фонемой с в начале следующей морфемы. В сильном звуковом/семантическом контексте, созданном повторением приставки вз-/вс- через всю поэму, происходит сближение фонем в и с, морфологическая граница слова сдвигается вперед, так что оно приобретает ложную этимологию вс-адник, и направленное внутрь насильственное действие, которое всадник творит над лирической героиней, оборачивается устремлением вверх и вовне (возможно, небезосновательно и предположение, порождаемое звуковым намеком, что вс-адник на красном коне есть обитатель ада).