Марина Цветаева. По канату поэзии

«Твой немецкий. Нет, „спотыкаться“ не приходится, но иногда в нем чувствуется затрудненность, словно кто-то, сбегая по каменной лестнице, ступени которой неодинаковы по высоте, не может, по ней спускаясь, рассчитать, когда нога его завершит спуск: сейчас или позже, несколькими ступеньками ниже, чем ему казалось, внезапно. Какой ты обладаешь силой, поэтесса, что и в этом языке способна достигать своей цели, быть точной и оставаться собой. Твоя поступь, напоминающая о ступенях, твой голос, Ты. Твоя легкость, твоя спокойная, твоя щедрая тяжесть»[246].

Очевидно, что, не имея возможности до конца понять стихи Цветаевой, Рильке абсолютно не сомневался в ее поэтическом даре и даже смог опознать своеобразную поэтическую печать, оттиснутую на ее эпистолярной, написанной на чужом языке, прозе. Нет сомнений в том, что эти поэты понимали друг друга поразительно хорошо и ни разу не погрешили в уважительном и внимательном отношении друг к другу.

Даже получив письмо Цветаевой от 2 августа, полное предельно чувственных, сексуальных намеков, Рильке не отталкивает ее — вопреки тому, что утверждают некоторые исследователи, пытаясь понять, почему прервалась их переписка. Напротив, когда в первых словах письма от 19 августа, ставшего последним его письмом к Цветаевой, он корректирует ее восторженное предвкушение грядущей встречи, его замечания должны читаться не как дистанцирование от ее бурных надежд на интимность, а лишь как указание на то, что он скоро умрет:

«Да, да и еще раз да, Марина, всему, что ты хочешь и что ты есть; и вместе они слагаются в большое ДА, сказанное самой жизни…: но в нем заключены также и все десять тысяч непредсказуемых Нет»[247].

Сама структура этого утверждения свидетельствует о том, что «Да» Рильке связывает с потенциальностью жизни, а «Нет» — с непредсказуемостью смерти. Он говорит «да» желаниям и мечтам Цветаевой, но предупреждает ее, что за пределами их взаимных «хотений» могут таиться неизвестные «нет». Предпринятая Рильке семантическая абсолютизация междометий «да» и «нет» близка Цветаевой, которая сама не раз аналогичным образом использовала эти слова в своих стихотворениях[248].

Всё последнее письмо Рильке к Цветаевой представляет собой свидетельство его неослабевающей к ней привязанности; несмотря на завуалированные предостережения, он все еще лелеет надежду на возможность свидания. Признавшись, что, еще прежде чем она заговорила на эту тему, он сам изучал карту в поисках подходящего места встречи и, поразительным образом, пришел к тому же решению, что и она («cette petite ville en Savoye»), он ошеломленно размышляет об их невероятной интуитивной связи: «…как знать, Марина, не ответил ли я еще до того, как ты спросила?»[249] Рильке с нетерпением предвкушает свидание и даже дает понять Цветаевой, что его желание, возможно, превосходит ее:

«…все-таки я не меньше (напротив: еще сильнее) нуждаюсь в том, чтобы однажды высвободить себя именно так из глубины глубин и бездоннейшего колодца. Но до этого — промежуток, страх долгих дней с их повторяемостью, страх (внезапно) перед случайностями, которые ничего не знают об этом и не способны знать.

…Не откладывай до зимы!..»[250]

«Случайности», которых страшится Рильке, — это очередное закамуфлированное упоминание о его все более ясном осознании своей близкой смерти. Цветаева, уверявшая его, что сможет совершить обсуждавшуюся ими поездку в лучшем случае не ранее ноября, лишь задним числом поняла, чем были вызваны его тревожные намеки на срочность; возглас «Не откладывай до зимы!» долго будет ее преследовать.