Мегатех. Технологии и общество 2050 года в прогнозах ученых и писателей

Общеизвестно, что это изменение связано с самой технологией, в первую очередь, с паровой машиной в ее современном виде: обретя новую мощь и, следовательно, новые возможности, она сделала этот процесс неизбежным. Ощущение того, что инновации определяют динамику истории (как поршневые приводы — скорость вращения колес), можно встретить повсюду. В рассказах людей об истории технологий доминируют их описания, а не методы использования, подчеркивается именно новизна, поскольку как раз она, похоже, и двигает историю. Это проявляется в экономических теориях, где технологические изменения оказываются вне системы. Это ощущается и в смутном, но устойчивом ощущении неизбежного ускорения прогресса и связанных с ним проблем. Но это идеи не одного порядка. Как отмечает в своем эссе Райан Авент (глава 6), показатели экономического роста не демонстрируют такого ускорения прогресса, какое люди чувствуют в своей повседневной жизни. Возникает ощущение, что технология в некоторой степени автономна и имеет свою собственную волю.

Чтобы понять эту идею во всей ее оптимистичной мощи, прочитайте книгу Кевина Келли "Чего хочет технология" ("What Technology Wants"). Келли — основатель и исполнительный редактор журнала "Wired" (а также мой друг и бывший коллега). Он представляет технологию как организацию, развивающуюся по своим правилам и логике. Его "Техниум", как он называет совокупность всех технологических объектов, является одним из проявлений универсального стремления к большим связности и сложности. Поскольку люди, по мнению Келли, извлекают из связности и сложности пользу — как материальную, так и духовную, — все это идет им на пользу: понимая, чего хочет технология и помогая ей достичь своих целей, человек одновременно решает и свои собственные задачи. Но оптимистичным этот сценарий будет только в случае согласованности действий "Техниума" и человечества. В итоге читатель подводится к ощущению, что при конфликте интересов технологий и людей, именно последним пришлось бы пересмотреть свои приоритеты.

Келли весьма откровенен (и космически амбициозен) в рассмотрении технологии как самостоятельной силы. Впрочем, аналогичное мнение — хотя и не столь четко выраженное — можно найти в любых других менее амбициозных книгах на ту же тему. У марксистов для этого есть особое название: фетишизм. Как отметил Карл Маркс в своем труде "Капитал", современный мир вводит в заблуждение лежащую в его основе социальную структуру — кто делает что, для кого и зачем, — совершенно неестественным образом наделяя неодушевленные предметы способностями, которыми они не могут обладать. Он писал:

В туманном царстве религии… плоды человеческого мозга проявляются в виде автономных фигур, наделенных собственной жизнью, которые вступают в отношения как друг с другом, так и с человеческой расой. То же самое происходит в мире товаров с продуктами, созданными человеческими руками.

Не нужно быть марксистом, чтобы удивиться точности подобного критического описания технологии как автономного образования, живущего по собственным законам и изменяющего социальную среду, в которой оно существует. Подобные дискуссии поднимают вопрос о том, кто выбирает технологии, как происходит их распространение через рынки или другими способами и кто получает от этого выгоду. Такое умышленное запутывание вопроса способствует сохранению текущего положения дел. Но вы можете быть критичным марксистом и не обращать внимания на проблему отношения к технологии как к самостоятельному действующему лицу. С течением времени взгляды Маркса менялись, но они чаще всего оставались вполне детерминистскими: он видел в технологии то, что изменит мир. Например, в работе "Нищета философии" он писал: "Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом".

Как утверждает Андреас Мальм из университета Лунда в книге "Ископаемый капитал" ("Fossil Capital"), увлекательная переоценка промышленной революции — отношений между обществом, паровой мельницей и промышленным капиталистом — гораздо сложнее этого простого описания. Энергия пара часто рассматривается как фундаментальный элемент этой революции, как ключевой шаг, сделавший ее возможной. Но, исследуя различные источники, повествующие о причинах, по которым в конце XVIII — начале XIX века пар получил повсеместное распространение в Британии, Мальм обнаружил, что это произошло от безысходности. Британия однозначно не являлась адептом добычи и сжигания угля — поначалу использование энергии пара явно не было предпочтительным вариантом.