Мертвые тоже скачут

– Я? Теперь да. Но приходишь к этому, только когда лишаешься всего.

Этот ответ привел меня в ошеломление. Лишаешься всего? Как это? И жизни тоже? Но он ведь жив! Нет, не понимаю. Что он имеет в виду? Чего он лишился, этот загадочный мужчина с красными белками глаз?

Мертвицин прервал мои мысли, пригласив:

– Потанцуем?

Вздрогнув, я поспешила убедить себя, что ослышалась. Танцевать? С ним? Но… он же… Ледяной. И странный. И незнакомый.

Уставившись в пустую тарелку, я все же через некоторое время заставила себя поднять на него глаза. Убедившись, что мужчина не шутит, я начала мучительно искать повод отказать.

– Но ведь… Нужна музыка… А ее нет.

– Но для ужина нужна еда. А ее нет. Но мы ведь ужинаем, так? Почему же нельзя танцевать без музыки?

Верно: почему? Ну почему же? Думай, думай… Почему?

– Потому что мы еще слишком мало знаем друг друга.

Он обнажил белоснежные зубы, стараясь засмеяться, но у него не получилось. Да и улыбка вышла так себе. Кто он такой? Почему так себя ведет? Чего мне следует от него ждать? Почему он не умеет смеяться?

– Я настаиваю, – сказал он тихо, но жестко. И доподлинно знал, что я не откажу. Но как он знал? И почему я уже не смогла отказать? То есть я не предприняла попытку отказать, которая не увенчалась впоследствии успехом, я просто не стала и пытаться отказать, потому что наверняка знала: теперь не смогу. Да, вышло витиевато, но так оно и было в реальности.

С трепетом и отчаянием приговоренного к смертной казни я смотрела на то, как палач, поднявшись, медленно идет ко мне и протягивает ладонь, к которой я должна была прикоснуться. Вот, настал миг. Рука простерта, его пальцы в каких-то десяти сантиметрах от меня, нужно сделать над собой усилие.

Дрожа всем телом, я подняла со столешницы ладонь и вложила ее в его. Странно, его рука была уже теплее, чем в прошлый раз. А может, рисуя эту секунду у себя в воображении, я настолько перетрудилась, что опрометчиво убавила температуру его тела? Все же рука была холодной. Очень холодной. Но не мертвецки-ледяной.

Воодушевившись, я поднялась и сделала шаг вперед, к центру зала. Мы чуть отошли от стола, и он развернул меня к себе. Положил правую руку мне на талию, а левую, с моей правой, приподнял. Мне пришлось водрузить вторую руку на его плечо.

– Вальс? – спросил он. Горло мне спер какой-то чужеродный комок, я не могла говорить, потому моргнула в знак согласия.

Поняв меня, он шагнул правой ногой – я же отвела назад левую, и мы закружились.

Ощущения были дикими. Полная тишина, нарушаемая лишь таинственным треском свечей, мерцающий свет, отбрасывающий темные, загадочные тени на его белое лицо, жуткие, но какие-то чарующие красные глаза, глядящие неотрывно в мои голубые, соприкосновение холода с моей талией и ладонью, одновременно неприятное и возбуждающее, освежающее морозное дыхание на моем лице, танец без музыки, ужин без еды… Я словно бы перенеслась в заколдованный мир, параллельный нашему. Словно ушла в Зазеркалье, как сказочная Алиса. Сердце то бешено колотилось, то вдруг останавливалось, причем на такой длительный срок, что, казалось, мне не выжить. Но нет, когда я начинала думать, что оно замерло навсегда, сердце вновь принималось за усиленную работу, неслось вскачь. Я хотела прекратить это, и я не хотела останавливаться. Временами я думала, что я умерла, временами – что наконец-то начала по-настоящему жить и что моя полноценная жизнь продлится ровно столько, сколько будет длиться этот безмолвный танец. В те минуты я ненавидела его, и я его любила.

Несмотря на отсутствие музыки, мы ни разу не сбились с ритма. Потому что музыка была у нас в голове.

– Это не я, – прошептала я.

– И это не я, – прошептал он.

Не знаю, сколько длился этот танец, – и секунду, и бесконечность. Из состояния этого безумия меня вывел новый звук. Ему было просто неоткуда взяться, и я остановилась.

– Что это? Ты слышишь?

– Нет, я ничего не слышу, – пожал Валера плечами, выпуская меня на свободу.

Я прислушалась и поняла:

– Это телефон! Наверху!

В тишине я сумела услышать звонок. Вот замечательно! Теперь есть повод прекратить этот бред, более свойственный больным болезнью Альцгеймера завсегдатаям дома престарелых, коим и вправду нечем больше заняться, кроме как вспоминать балы периода своей молодости. А мы все же в реальном мире, и доказательство этому – звонок мобильного. Наверное, это мама.

Так быстро, насколько это возможно, я взбежала вверх по лестнице, радуясь тому, что оставляю Валерия, и одновременно печалясь этому. Спасительный разговор с родительницей или с кем бы то ни было, кто мне сейчас звонит, должен был окончательно разорвать эту непонятную мистическую связь и вправить мне мозги на место.

Странно, номер высветился незнакомый. Кто же это?

– Да?

Сперва в трубке молчали. Затем послышался хриплый, кашляющий мужской голос:

– Катя… Катя…

– Кто это?.. О господи! – поняла я. – Отец? Ты где? Что с тобой?

Михаил Геннадьевич говорил так, точно он был при смерти. Впрочем, метафора здесь неуместна, потому что, как оказалось впоследствии, так оно и было.

– Ты не…