Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей

Но окончательно Трофим Денисович лишился власти и влияния только в октябре 1964 г., вслед за своим покровителем Хрущевым. К сожалению, Лысенко, принесший столько вреда нашей науке, никакой ответственности за сделанное не понес и вплоть до конца своих дней (умер он в 1976 г.) занимал административные посты, хотя и невысокого ранга. Продолжая отрицать всю современную генетику, совершавшую в те десятилетия одно фундаментальное открытие за другим, он так навсегда и застрял в 1930-х, до самой смерти считая эту науку «продажной девкой империализма».

После 1964 г. советская власть утратила утилитарный интерес к Дарвину, и его имя и труды заняли надлежащее им место – на страницах научных книг и журналов, в лекциях университетских профессоров. Научные дискуссии среди биологов стали почти свободными от идеологических влияний. Как и во всех странах, Дарвин у нас превратился в маститого седобородого старца, глядящего из учебника или с портрета в школьном кабинете биологии.

Поистине удивительными оказались посмертные приключения мистера Дарвина в стране большевиков! По словам историка науки Эдуарда Колчинского, ни в какой другой стране мира не случалось, чтобы «иностранного ученого выбрали для обоснования государственной политики и претензий быть центром мировой науки»{328}.

⁂

Пусть не посетуют на меня читатели за то, что в этой главе имя Лысенко упоминается чаще, чем имя Дарвина. У меня есть веская причина погрузиться в дебри «мичуринской биологии». Просто очень не хочется, чтобы нечто подобное произошло снова – в нашей стране или где-нибудь еще. Поэтому я посчитал нелишним еще раз обратиться к истории Лысенко, хотя она, в общем, довольно известна{329}. Я не верю, что она может повториться буквально и что кому-то из ученых в XXI в. придет в голову отрицать хромосомную теорию наследования или рассказывать о порождении кукушки пеночкой. Но опасность того, что какой-нибудь очередной пронырливый «академик из народа» будет делать свою карьеру, втершись в доверие ко власть предержащим и пользуясь их невежеством в вопросах науки, не ушла безвозвратно. Социальная почва для этого сохраняется. Тревожным симптомом служат вышедшие у нас за последние 15–20 лет статьи и книги, авторы которых стремятся реабилитировать Трофима Лысенко, якобы безвинно оболганного и ошельмованного. По словам Э. И. Колчинского, они предлагают иконописный образ «народного академика», доказывая, что был Трофим Денисович «…подлинный патриот, гуманист, хранитель истинного благочестия и православия, а также… великий ученый», предвосхитивший «открытия молекулярной биологии, эпигенетики и биологии развития растений». Что примечательно, среди производителей этой литературы отмечены не только далекие от науки публицисты, но и два-три профессиональных биолога старшего поколения из числа уважаемых и авторитетных ученых. В их представлении Лысенко – непризнанный гений, прозрения которого замалчивались или осмеивались завистниками, выполнявшими к тому же политический «заказ» Запада. Конспирологические гипотезы всегда хорошо продавались, но как они могут объяснить, что в 1950-е гг. на борьбу с лысенковщиной поднялось большое число вполне лояльных советской власти ученых, включая физиков и химиков, интересы которых «мичуринская биология» никак не затрагивала?

Однако лично мне представляется, что дело не в самом Лысенко, а в тоске по величию советской империи сталинского образца, порождениями которой были и он сам, и выпестованная им «мичуринская биология». Их защищают как элемент ностальгического мифа о потерянной стране, «где так вольно дышит человек».

Проблема с «учениями» Лысенко, Презента и им подобных не в том, что они на сто процентов ложны. «Мичуринская биология» была, как лоскутное одеяло, сшита из многих концепций, взятых из разных источников. В естественных условиях существования науки утверждения Лысенко подвергли бы открытой научной дискуссии, проверили на опыте, частью отвергли бы, частью развили дальше. Но в эпоху, когда процветала лысенковщина, ситуация не была нормальной – отчасти по политическим причинам, отчасти из-за бессилия самих ученых, которые не обладали полноценным правом голоса в советских реалиях. В одномерном сталинском обществе не могло существовать плюрализма мнений: есть только одна истина, именно та, что объявлена таковой в последнем партийном постановлении или последнем сочинении И. В. Сталина. Был сломан тот «механизм» самоочищения науки от заблуждений, о котором я писал в первой главе. Этим и воспользовались «мичуринцы», чтобы достичь высот административной власти. Не случайно среди историков науки доминирует мнение, что не само научное сообщество, а «власти СССР провозгласили Т. Д. Лысенко великим преобразователем природы, заставляя биологов признать его наследником Дарвина, а его воззрения – современным дарвинизмом»{330}.