Мешуга

Макс Абердам положил свою сигару, до­стал маленькую металлическую коробочку, вынул две пилюли и сунул их в рот. Потом взял стакан с водой, сделал глоток и сказал:

—   Я живу на таблетках и вере — не в Бо­га, а в мое собственное сумасшедшее везение.

Когда мы вышли из ресторана, я сказал Максу, что должен вернуться в редакцию, но он не хотел даже слушать об этом.

—    Этот день принадлежит мне. Я искал тебя не одну неделю. Даже подумывал дать объявление в газеты. В воскресенье, услы­шав тебя по радио, я решил отложить все дела и на следующий день взял такси и от­правился на Ист-Бродвей. Среди бела дня заползать под землю в метро, как мышь в но­ру, это не по мне. Большая часть моих клиен­тов — женщины, беженки из Польши, кото­рые так и не научились считать в долларах. В гетто и концлагерях они слегка свихну­лись. Я им объясняю, что беру себе процент с того, что дают банки, а они благодарят ме­ня, словно я филантроп, подающий милос­тыню. Совершенно не представляю, что эти компании производят — те, с чьими акциями имею дело. Мой брокер Хэрри Трейбитчер говорит мне, какие покупать, и я покупаю, какие продавать, и я продаю. Время от вре­мени я пытаюсь кое в чем разобраться, чи­таю финансовые газеты и так называемых экспертов. Наверное, я рискую. Ясно, что ра­но или поздно я разочарую своих сумасшед­ших клиенток, но обманывать женщин мне не впервой. Я все болтаю о себе. Как у тебя дела?

Мы продолжали идти по Второй авеню.

—   К сожалению, я тоже обманываю женщин.

Черные глаза Макса Абердама оживились.

—   То, что ты недавно говорил по радио, заставило меня подумать, что ты стал щепетильным проповедником, чем-то вроде аме­риканского святоши. Все, что Освальд Шпенглер[14] предрекал после Первой мировой войны, происходит после Второй. Перманентная революция Троцкого разворачива­ется на наших глазах. Является ли все это об­щественным движением или духовной смутой или результатом того, что Господь спятил, я не знаю. Пусть это решают про­фессора. Я знаю только то, что видят мои глаза.

—   И что же они видят? — спросил я.

—   Мир превращается в безумие, в мешугу. Это должно было произойти.

Макс Абердам вздохнул.

—   Мне нельзя много есть, — сказал он. — Сердце не качает как следовало бы. Но когда я вижу на столе еврейские блюда, то обо всем забываю. В этом смысле я похож на праотца Исаака. Когда Иаков подал Исааку блинчи­ки, и пирожки с начинкой, и каше варничкес[15], Исаак прикинулся слепым и дал Иакову благословение вместо Исава[16]. Женщины, деньга­ми которых я управляю, все слегка влюблены в меня. Тут уж я ничего не могу поделать. Они потеряли мужей, детей, братьев и сес­тер. Многие из них слишком стары, чтобы снова выйти замуж. Человек должен кого-нибудь любить, несмотря на то, что он или она истаивает, как свеча. Что же, пусть я бу­ду их жертвой. Не смотри на меня так: слава Богу, я не жиголо. Я приехал из их городов, из их мест. Я знал их семьи, говорю на их идише. К чему отрицать? Я тоже их люблю. Я из тех мужчин, которые влюбляются в каждую женщину от двенадцати до восьми­десяти девяти лет. Таким я был в юности, та­кой же и сегодня. Сколько неприятностей я пережил из-за этих влюбленностей и сколько причинил горя, знает только Тот, Кто сидит на седьмом небе и мучает нас. Я разговари­ваю с ними и рассказываю им сказки. Каж­дую из них я уверяю, что в моих глазах она все еще девочка. И это правда. Давно ли все они были молодыми? Только вчера. Некото­рых из них я помню по довоенным временам, а с некоторыми я спал. Они не желают полу­чать дивиденды по почте. Мне приходится вручать чек лично. Они хихикают и смущают­ся, как будто я их жених. Пойдем, тебе надо кой-кого увидеть.

—   Мне надо вернуться на работу.

—   Никуда ты сегодня не пойдешь, даже если встанешь на голову. Твоя газета не погибнет из-за того, что тебя не будет полдня. Прежде всего я хочу представить тебя Приве. Она мое несчастье, но она — твой предан­ный читатель. Она читает все до последней строчки, под которой стоит твоя подпись. Мне приходится каждое утро покупать газе­ту, иначе она вызовет демонов, чтобы пре­вратить меня в груду костей. Когда я сказал ей утром, что увижу тебя и, возможно, при­веду к нам, она была ужасно взволнована. Визит самого Аарона Грейдингера! Для нее ты только на одну ступеньку ниже Всемогу­щего. Она не раз говорила мне, что только ты удерживаешь ее в живых. Если бы не ты и твои писания, она бы давно покончила жизнь самоубийством, и я стал бы вдовцом. Поэто­му ты должен пойти со мной. Кроме того, мне надо вручить сегодня чек одной из моих кли­енток. Она тоже твоя читательница. Ты ее знаешь, она бывала в Клубе Писателей в Вар­шаве. Она была из тех, кого мы называли «ли­тературным приложением».

—   Как ее зовут?

—   Ирка Шмелкес.

—   Ирка Шмелкес жива! — воскликнул я.

—   Да, она жива, если это можно назвать жизнью.

—   А Юдл Шмелкес?

—   Юдл Шмелкес печет бублики в раю.

—   Ну, сегодня определенно день сюрпризов.