Мешуга

—   Ирка говорила мне, что написала тебе письмо, на которое ты не ответил. Ты не отвечаешь на письма. Твоего имени нет в телефонной книге. Почему, в самом деле, ты пря­чешься?

Был май, и уже становилось слишком жар­ко. Но мне показалось, что вместе с запахами бензина и нагретого асфальта я почувство­вал дуновение весны, пахнувшее от Ист-Ривер, а может быть, даже от гор Кетскилл. Каждый шаг по Второй авеню был для меня связан с воспоминаниями о сравнительно не­давнем прошлом. Неподалеку находилось кафе «Ройал», где постоянными посетителя­ми были актеры и писатели, говорившие и писавшие на идише. Через улицу был идишистский Арт-Театр, в котором много лет играл Мариус Шварц. Несмотря на то, что учинили в Варшаве нацисты, несмотря на постепенно распространяющуюся в Нью-Йор­ке ассимиляцию, ни в религии, ни в светской жизни еврейство не выглядело исчезающим. В Нью-Йорке на идише выходят четыре газе­ты и несколько еженедельных и ежемесячных журналов. Мариус Шварц, Яаков Бен-Ами, Лебедев, Берта Герстайн и другие еврейские актеры и актрисы выступают в пьесах на иди­ше. Издаются книги на идише. По-прежнему прибывают беженцы из Советской России, из Польши, Румынии, Венгрии. Откуда они только не приезжают? Палестина теперь ста­ла государством Израиль, вынужденным вое­вать и выигравшим войну. Я пережил кризисы в личных и в литературных делах. С тех пор, как я приехал сюда в тридцатые годы, я поте­рял близких родственников и друзей, как в Польше, так и в Соединенных Штатах. Я сам себя довел до отчаяния и изоляции от людей. Тем не менее, сейчас, казалось, во мне стали раскрываться новые источники энергии.

Макс Абердам подозвал такси. Он втолк­нул меня в него, и я упал поперек сиденья. Когда в машину ввалился сам Макс, у него изо рта выпала сигара.

—    Мистер, мне не нужен пожар в моем такси! — огрызнулся водитель.

—    Никакой пожар не сможет сжечь нас, — ответил Макс с видом пророка.

Он дал шоферу адрес на Вест Энд авеню в районе тридцатых стрит и тяжело пыхтел, пытаясь зажечь новую сигару. Он сказал мне:

—   Твое имя известно даже в Шанхае. Я собирался издать твою небольшую книж­ку — как же она называлась? Никакой та­лант не забывается. Моя память играет со мной в прятки. Иногда мне кажется, что я становлюсь стариком.

—   Мне тоже.

—    В твоем-то возрасте? По сравнению со мной ты еще младенец.

—   Мне уже больше сорока.

—   Сорок еще не шестьдесят семь.

Мы вышли из такси у огромного здания и поднялись на лифте на двенадцатый этаж. Макс позвонил, но никто не ответил. Он достал ключ и открыл дверь. Мы вошли в просторную прихожую, пол которой был устлан прекрасным персидским ковром. Высокий потолок был украшен резьбой, а стены увешаны картинами. К нам направля­лась женщина с седыми волосами и моложа­вым лицом. На ней был цветастый халат и шлепанцы с помпонами. В мочках ушей сверкнули бриллианты. Ее тонкое лицо, длинная шея, стройная фигура — все излу­чало богатство и какую-то давнюю еврей­скую аристократичность. Она напомнила мне когда-то виденные в музеях портреты. Заметив меня, она чуть отступила назад, но Макс заорал:

—    Это же твой великий герой!

—   О, да, я вижу!

—   Это Прива, моя жена.

Прива подошла ближе и протянула узкую руку с длинными пальцами и покрытыми ла­ком ногтями.

—   Это и честь, и удовольствие, — прожурчала она.

Трудно было представить, что и муж, и жена — беженцы из гитлеровской Европы. Просторная восьмикомнатная квартира бы­ла пропитана духом постоянства и достатка. Чете Абердамов она была предоставлена в пользование со всем ее содержимым богатой женщиной, которая доводилась Приве даль­ней родственницей. Когда эта женщина умерла, ее дочь продала им за сущие гроши все — столы, кресла, диваны, люстры, даже картины на стенах и книги в шкафах. Прива происходила из семьи раввинов и богатых коммерсантов. Ее первый муж, врач, публи­ковал статьи на медицинские темы на иврите в варшавской газете «Хатцефира» и позднее в «Хэйом». Во время войны Прива потеряла мужа, сына, который тоже был врачом, и дочь, студентку медицинского факультета в Варшаве. Прива была из тех богатых жен­щин, которые прежде обычно уезжали в жаркие летние месяцы за границу на курор­ты с минеральными водами. Она говорила на идише, русском, польском, немецком, фран­цузском. В молодости она изучала немецкую литературу у знаменитой Терезы Розенбаум. Она также немного знала иврит. Прива при­внесла в Нью-Йорк частицу богатой еврей­ской Варшавы. Она рассказывала мне, что еще девочкой знала Исаака Переца[17], Гирша Номберга[18], Гилеля Цейтлина[19]. Трудно пове­рить, но во время перелета через Россию, когда Прива спасалась от нацистов, она ухи­трилась сохранить альбом старых фотогра­фий. Каждое слово, которое она произноси­ла, вызывало во мне воспоминания. По моим расчетам она была старше Макса — воз­можно, ей было больше семидесяти. Она сказала: