Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы

Гоголь Андреева – словно пародия Первопечатника, гримаса. Причем гримаса и пародия изрядно гоголевские.

«Но и Фальконе «измарал бы дело», – продолжим мы словами Розанова, – будь перед ним поставлена тема: «памятник Гоголю.»

Измаранный Фальконет означает здесь традицию, в которой выполнен Первопечатник. Ведь «воздвигают созидателю, воздвигают строителю, воздвигают тому, кто несет в руках яблоки, – мировые яблоки на мирское вкушение». Яблоки, которыми, добавим, полны руки или фартук Первопечатника. «Но самая суть пафоса и вдохновения у Гоголя шла по обратному, антимонументальному направлению: пустыня, ничего.»

Печатник и переписчик

Вся литература о сожжении второго тома «Мертвых душ» может сводиться к одному: писатель дал себе отчет в безблагодатности поэмы.

Черную звезду над Гоголем и в Гоголе увидел Розанов, разглядывая памятник Андреева.

Наоборот, над головой Первопечатника и над его станком простерлась благодать, свидетельствуемая Волнухиным. В апостольской по притязанию фигуре дьякона, печатающего «Апостол», воплощено все притязание Гоголя-проповедника времен второго тома.

Но переписчики XVI века не видели над типографским делом благодати. Жест Гоголя, сжигающего рукопись, в которой Дух не дышит, воспроизводит жест монаха-переписчика, поджог Печатного двора. Безблагодатна и неисправима рукопись, и предотвращена возможность тиража. Писатель смотрит на огонь, как переписчик на пожар Печатного двора.

Два монумента воплощают не только два положения кого-то одного, но и взаимное расположение, точнее, нерасположение двоих, помысленных стоящими внутри и вне Печатного двора: печатника и переписчика.

Осуждение Фауста

Москва XVI века отнеслась к Ивану Федорову как к работнику тайных лабораторий, Фаусту, могильщику традиции. Уйдя в Литву, переживавшую с Европой Ренессанс, Иван ушел к себе, нашел себя как ренессансного, литовско-русского титана.

Так же отнеслась Москва и к никоновской книжной справе, засевшей на Печатном дворе сто лет спустя. Трагедия Раскола наполняет смыслом старый страх Москвы перед Первопечатником.

Книжная справа XVII века есть знаменатель суммы Москвы и Киева. Культурное завоевание Москвы из Киева даже предшествовало, а затем сопутствовало политическому и военному отвоеванию Москвою Киева. Первопечатник действовал задолго до взаимного завоевания, в печальных и опасных обстоятельствах двоения Руси. Но уходя в Литву для православной проповеди, он работал на преодоление двоения.

Печатный двор со стороны Театральной площади. Открытое письмо. Начало XX века

Гоголь же – плод преодоления. Он потому не держит розановских яблок, что сам он яблоко, сам плод из фартука Первопечатника. Гоголь пришел из мест, куда ушел Первопечатник. Пришел с наследием барокко, чтобы романтически представить кризис титанизма, Нового времени, фаустианства. Границу между Новыми и Средними веками он перешел в обратном направлении.

Гении без места

Два Арбата, интеллигентский и военный, сойдясь на главной своей площади, сошлись на неуместности там Гоголя поверженного. «Духом схимник сокрушенный», Гоголь действительно чужой этим Арбатам.

И древнему Арбату опричнины: в его артериальном и геометрическом узле явилась внешняя фигура. Да, опричный орден был пародией на монастырь; но Гоголь, хоть не принятый в монахи, не был и пародией монаха. Как и опричного царя, Гоголя посещает ад, и оба прибегают к покаянию; но Гоголь кается нелицемерно.

Первопечатник представи́м на старом гоголевском месте, где ныне «новый» Гоголь. Представи́м тем легче, что «нового» доселе обстоят фонарные столбы от «старого», со стилизованными под средневековых львами, лежащими у каждого столба. Хотя и не имперские, смешные, львы совсем не шли «старому» Гоголю и не совсем идут Гоголю «новому», даже такому победительному. А Первопечатника они сопровождали всюду: от московского Печатного двора, в гербе и на фасаде которого соседствуют единорог и лев, до Львова, где его могила. Как Первопечатник, «новый» Гоголь переведен в мажор, поставлен на ноги и держит будущую книгу – записную книжку, рукопись. Поскольку рукописи, якобы, в Арбате не горят.

Вот пункт, в котором «старый» Гоголь, монумент и человек, особенно расходится с арбатцами.

Посолонь

Арбатцы, впрочем, знают способ признавать «старого» Гоголя за своего: помнить, что он не нравился советскому правительству и сослан. Его смирение, которое как раз и не понравилось, арбатцы ставят паче гордости и выдают за фронду.

«Старый» Гоголь в самом деле соприроден этому Арбату, но иначе. Арбат трактован в монументе областью конца интеллигенции. И попросту закатной стороной Москвы. Так же трактует арбатскую периферию – Девичье Поле – памятник Пирогова с черепом в руке. Оба, Гоголь и Пирогов, садятся там, где солнце.

Там, где оно восходит, поднимаются Первопечатник, Минин и Пожарский. На возражение, что эти трое отмечают не восток, а самый центр Москвы, нужно припомнить обстоятельства начала города. Есть два холма, восходный и закатный. Прибыток и ущерб. И есть зенит над ними.

Нашедшему череп

Памятник Пирогову