Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы

Которая сама бывает принуждаема скульптурой. Знаменитый опекушинский эффект, когда чтоб встретиться глазами с Пушкиным, необходимо отойти довольно далеко и там увериться, что он беседует поверх толпы с одним тобой, – не только выдающийся прием, но очерк крупной площади. Так Пирогов чертит своим высоким взглядом амфитеатр, какого нет на Пироговке. Радиус, угол взгляда изваяния могут служить орудиями сноса или строительства вокруг, и даже рычагами передвижки самого кумира.

Взгляды «старых» Гоголя и Достоевского встречаются со зрителем наедине, вблизи, в отсутствие толпы. Под ними невозможна площадь, но малое, даже закрытое пространство. И вот они ушли с бульваров во дворы своих героев. Эти дворы еще не храмы, но все же тематические, переполненные памятью, укрытые невидимыми куполами персональных посвящений пяди. Степени, ступени возвращения скульптуры в храм.

Центр вне фигуры

Меркуров говорил: «…Гранитный Достоевский – фигура о двух осях и об одном центре, причем центр вне фигуры». Действительно, центр деисуса – Иисус, судящий живым и мертвым.

Памятник Достоевскому на Цветном бульваре. Фото 1920–1930-х

(В этом смысле постановка монумента на центральной оси колоннады неточна, хотя верна архитектурно.)

Однако в некотором храме, где проповедь доверена скульптуре, центром взгляда изваяния, согбенного под сводом, может оказаться фигура прихожанина и всякого вошедшего. Такая перемена центра взгляда влечет и перемену взгляда, выражения лица изваянного. Выражения в буквальном смысле – перемену речи, высказывания лица. Теперь высказывается греховность человека. Но человека богоподобного, в котором образ Божий может быть почтен фигурой предстояния.

Поэтому возможно встать под взгляд фигуры, нареченной Достоевским. И, перефразируя Меркурова, сказать, что у нее два внешних центра: Бог и человек.

Гоголь и Достоевский

Поэт Сергей Городецкий писал в 1915 году, под впечатлением визита в мастерскую Меркурова: «…Достоевский трактован как философ-аналитик, острым взором рассекающий мир, пронзающий своим взглядом, проникающий бездны человеческого духа…» Достоевский в этом впечатлении поистине колеблется над бездной.

Как и бездна Гоголя, это ночная, может быть внезапно явленная бездна, вызвавшая Достоевского в халате и в домашней обуви на босу ногу.

Того, что видит Достоевский, мы не видим, как не видим горящих в печке Гоголя тетрадей. Но став на точку взгляда Достоевского, мы понимаем: бездна в нас. И раскрывается нам в то мгновение, в которое явилась перед Достоевским. Так проповедуют вошедшим храмовые изваяния.

Это не то же самое, что в гоголевском взгляде оказаться горящими листами. Во взгляде Достоевского мы остаемся или становимся собой, как бы страшно нам с собой ни стало.

Апостольское притязание позднего Гоголя оправдано успехом проповедничества Достоевского. Вот кто, пожалуй, написал тома́ второго то́ма «Мертвых душ», соединив роман и проповедь, пресуществив ходульные, зомбированные фигуры гоголевских положительных героев в живые образы, – словом, стяжав для них ту благодать, которую Гоголь испрашивал и не стяжал. Гоголь Андреева, запечатленный накануне смерти, видящий безблагодатность своих усилий, утешен апостольством меркуровского Достоевского.

Недаром у фигуры «Гоголь» нет другого имени, или оно потаено особенно глубоко. Наоборот, другое имя изваяния, подписанного Достоевскому, таится среди многих явных.

Иконографический анализ монумента между тем почти исчерпан. Вероятно, он указывает только область поиска.

Но не испробован анализ краеведческий.

Глава II. Петр и Павел

Мариинская больница

В перечне «монументальной пропаганды» Достоевский был чужак не меньше, чем апостол. Уборка памятника с глаз стала вопросом времени и состоялась в 1936 году.

Однако передвижка монументов не всегда напрасна. На Цветном бульваре камень Меркурова стыл и терялся, на месте же рождения героя, притом оформленном хорошей, помнящей архитектурой, потеплел, нашелся.

Мариинская больница названием и замыслом обязана императрице Марии Федоровне, а наружностью – проекту Джакомо Кваренги, данному из Петербурга и осуществленному Жилярди-старшим в 1804–1806 годах.

Благотворительность императрицы посвящалась памяти ее супруга Павла. Поэтому больничный храм, укрытый за колонным портиком и выступающий на заднем, парковом фасаде, посвящен апостолам Петру и Павлу. В нем был крещен с именем Федор сын лекаря больницы Михаила Достоевского.

Над достоевскими двором и домом надстоят святые Петр и Павел. Центр дома оказался храмом, и блуждавший камень Меркурова встал перед ним, словно храмовый образ при входе.

Это Москва, подобно скульптору, продолжила работать с камнем, вопрошая его об имени, таящемся, как до поры таится в камне самый образ.

Нельзя сказать наверное, что скульптору было открыто это имя. Оно открылось городу.

Так; но которое из двух?

Петр или Павел?