Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Горбачев сам сделал эти обсуждения возможными, но утратил за ними контроль, и теперь они управляли им. Участвовавшие в них «субъектности», или клоны, Горбачева находились на разных стадиях смены идей и верований, у них была не одна и та же картина мира. Это было похоже на раздвоение личности при шизофрении, но так оно и было. Только врожденное нравственное здоровье и то качество, которое мы попытались определить как антоним «депрессивной личности», позволяли ему продолжать действовать и не сойти с ума.

Шахматист обнаруживает свою ошибку в проигранной партии, только анализируя ее задним числом. В тот момент, когда он делает ход, это еще не ошибка, а часть задуманного им плана. Проблема в том, что у соперника тоже есть свой план, о котором можно лишь догадываться.

На XIX партконференции в 1988 году Горбачев говорил: «Президентская форма правления в условиях нашего многонационального государства неприемлема и не вполне демократична, поскольку слишком большая власть сосредоточивается в руках одного человека… да и само слово „президент“ — это немного не согласуется с моими убеждениями». Спустя два года он добился учреждения Съездом народных депутатов СССР поста президента СССР, на который был выдвинут депутатской группой «Союз». Многие демократы увидели в этом попытку узурпации власти и отвернулись от Горбачева.

14 марта 1990 года на III внеочередном Съезде народных депутатов СССР после самоотвода Рыжкова и Бакатина за кандидатуру Горбачева на президентский пост было подано 1329 голосов, против 495. Однако из 2245 депутатов по списку 245 не присутствовали на этом заседании, 112 человек получили бюллетени, но от голосования уклонились, 54 бюллетеня оказались испорченными: уровень поддержки по сравнению с избранием на пост председателя Верховного Совета СССР девятью месяцами ранее сократился на треть, хотя формальный результат составил 73 % голосов.

Когда 12 июня следующего, 1991, года Ельцин будет избран президентом РСФСР с результатом 57,3 % голосов, но путем всенародного голосования, и точно так же укрепят свою власть президенты других союзных республик, станет понятно, что их уровень легитимности существенно выше; наверное, Горбачеву годом ранее тоже надо было рискнуть и установить порядок выборов самого себя прямым всенародным голосованием. Но это сулило верную победу еще в 1989-м, а в 1990-м было уже слишком рискованно.

Трудовая книжка Горбачева с записью о переводе на работу Президентом СССР

15 марта 1990

[Архив Горбачев-Фонда]

Оставив за собой и пост генсека ЦК КПСС, Горбачев скорее терял, чем наращивал это самую трудноуловимую легитимность. Вместе с тем, переместив высший пост из партийной системы в советскую, для чего фактически надо было лишь поменять табличку на дверях кабинета в Кремле, он не повторил ту же операцию по отношению к своему аппарату. Видимо, так он старался избавиться от зависимости от ЦК, но президентский аппарат, по сути, так и не был создан.

Параллельно с Политбюро, которое продолжало собираться, но уже не играло никакой роли в принятии им решений, Горбачев создал в качестве совещательного органа Президентский совет, который почти не собирался и уже в декабре 1990 года был заменен Советом безопасности. При этом верные члены его команды, включая Яковлева, остались за бортом, а из 8 членов, назначенных Горбачевым в Совет безопасности, пятеро спустя восемь месяцев войдут в состав попытавшегося сместить его ГКЧП.

Все это выглядело как лихорадочные ходы в цейтноте, попытки спасти уже безнадежную партию — пока в декабре 1991 года не упал «флажок».

История болезни

Зарубежные наблюдатели в 1990 году с удивлением отмечали, что Горбачев по-прежнему собран и уверен, но таков он был среди «своих», какими стали для него европейцы, а во внутреннем круге, становясь «чужим», он был все более велеречив — «исчерпал себя», как заметил Черняеву Яковлев. «Он перегружен, обозлен, растерян», — подтверждает Вадим Медведев. Грачев, близко наблюдавший Горбачева в этот период, напишет в своей книге, что тот «незаметно для себя из собирателя… души общества превращался в одинокого человека». Поразительное признание из того времени делает и сам Черняев: «Мне перестает хотеться ему служить. Конечно, всегда можно себя успокоить тем, что служишь не ему, а делу… Но все-таки служишь ты именно ему».

Дневник Черняева мы читаем в этом месте как историю болезни — его заметки, сделанные с очень близкого расстояния и в режиме реального времени, это диагноз, который Черняев ставит, в общем, не просто начальнику, а другу, а вместе с ним и всей переживающей кризис стране: