Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Воспользовавшись тем, что Россия была единственной союзной республикой, до тех пор не имевшей своей компартии, консерваторы с 19 по 22 июня провели учредительный съезд КП РСФСР, позволивший им сформировать свое организационное ядро. Горбачев присутствовал на съезде все дни его работы, выслушивая упреки и оскорбления, а в его собственном выступлении было слишком много оправданий. Кандидат на пост секретаря российской компартии, которого он поддерживал, проиграл лидеру консерваторов Ивану Полозкову.

На пленуме ЦК, состоявшемся накануне открытия XXVIII съезда КПСС в июле, Горбачев в запале заявил: «Если хамство будет, я сниму свою кандидатуру». На этом съезде Горбачев снова и в последний раз был избран Генеральным секретарем, хотя против него проголосовала уже четверть делегатов, а уж «хамства» он тут хлебнул вдоволь. Настоящую и эффектную победу одержал Ельцин, который заявил, что как председатель Верховного Совета РСФСР он должен теперь отвечать перед народом, а не перед партией, и под свист и улюлюканье ушел со съезда — его длинный проход по ковровой дорожке кремлевского дворца многократно показывали каналы центрального телевидения.

300-тысячная демонстрация с требованиями в том числе отставки Горбачева. А помните скверик у старого университета, в котором он 38 лет назад ждал, придет его будущая жена или не придет? Скверика на этой фотографии не видно, он чуть левее и ближе к зданию Манежа

4 февраля 1990 года

[Архив Горбачев-Фонда]

Летом страну потрясли доселе не виданные шахтерские забастовки. Народные депутаты РСФСР смогли найти контакт с шахтерами и до поры до времени успокоить их обещанием мыла, которое пропало из продажи. Горбачев уклонился от прямого диалога с работягами. Кто он был для них?

15 января 1991 года, после событий в Вильнюсе, о которых мы поговорим подробнее в главе 27, Черняев продиктовал стенографистке Тамаре заявление об отставке. Та сначала не хотела его печатать, а затем заперла в сейф и «заболела». Верный Черняев передумал уходить, но его заявление Горбачеву, текст которого приведен в дневнике, раскрывает происходящее в их команде:

Борис Ельцин отказывается признать власть партии и демонстративно покидает XXVIII съезд КПСС

Июль 1990

[Архив Ельцин Центра]

«С некоторых пор мы, помощники, заметили, что Вы в нас не нуждаетесь. Мы ничего не знаем ни о Ваших намерениях, ни о Ваших планах, ни о предполагаемых действиях или кандидатурах… Наше мнение Вас явно не интересует… Ваша речь в Верховном Совете — это знамение конца… Это — не выступление великого государственного деятеля в момент, когда под вопрос поставлено все его дело. Сумбурная, косноязычная, с „фабулой“ событий, о которых весь мир знает в десять раз больше… В этой речи не было главного — политики. А политика, как Вы сами нас учили, — это всегда выбор. На этот раз выбор таков: либо Вы говорите прямо, что не потерпите отпадения ни пяди Советского Союза и употребите все средства, включая танки, чтобы этого не допустить. Либо Вы признаете, что произошло трагическое, не контролируемое из Центра событие, что Вы осуждаете тех, кто применил силу и погубил людей, и привлекаете их к ответственности.

В первом случае это означало бы, что Вы хороните все то, что было Вами сказано и сделано на протяжении пяти лет. Признаете, что и сами Вы, и страна оказались не готовы к революционному повороту на цивилизованный путь и что придется вести дела и обращаться с народом по-прежнему. Во втором случае дело еще можно было бы поправить во имя продолжения перестроечного курса. Хотя что-то необратимое уже произошло… Разрушается главное, что было достигнуто в ходе политики нового мышления, — доверие. Вам уже теперь не поверят — как бы Вы отныне ни поступали… Смысл этого моего послания состоит вот в чем: я верой и правдой служил „тому“ Горбачеву — великому новатору и автору перестройки. А сейчас я его не узнаю и не понимаю».

Шеварднадзе, который сделал сенсационное заявление об отставке на Съезде народных депутатов СССР в декабре 1990 года, не предупредив об этом Горбачева, объяснил это просто: Горбачев, обладая силой некоего магнетизма, его бы от этого отговорил. Имел ли он в виду что-то конкретное, предупреждая съезд об «угрозе диктатуры»? В тот момент он едва ли располагал какими-то определенными сведениями, хотя разговоры о введении чрезвычайного положения возникали теперь постоянно. Скорее, Шеварднадзе понимал механизм, с помощью которого неустойчивая демократия (охлократия) перерастает в тиранию почти с неизбежностью.

Впрочем, этот процесс еще в IV веке до н. э. описал Платон: