Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Наиболее последовательно Горбачев шел в направлении, обратном рынку, как ни удивительно, в сфере сельского хозяйства, которое знал лучше всего. Он решил реализовать тот недостающий пункт брежневской Продовольственной программы, от которого отказался в обмен на подпись Тихонова (см. главу 11): в ноябре 1985 года постановлением ЦК КПСС и Совмина СССР был образован Государственный агропромышленный комитет (Госагропром), в который были объединены пять прежних министерств и многочисленные ведомства.

Эта чисто административная реформа прямо противоречила идеям большей самостоятельности предприятий, которые одновременно обсуждались в окружении Горбачева. В 1989 году Госагропром умер, но никто этого даже не заметил, так как в это время, после принятия в мае 1988 года закона «О кооперации», в СССР буквально откуда ни возьмись появились продукты — только по совсем другим, кооперативным, ценам.

Положение спасло то, что в сентябре 1987 года ЦК и Совмин приняли постановление «О дополнительных мерах по развитию личных подсобных хозяйств…», раздача земельных участков в пользование стала более массовой, были сняты и ограничения на продажу гражданам строительных материалов. Одновременно было принято решение, позволявшее колхозам и совхозам продавать по свободным ценам сверхплановую продукцию в размере до 30 % общего объема. Но где 30 %, там и половина (лучшая), и как вообще определить на прилавке, откуда что взялось?

В 1989 году на колхозных рынках (все рынки в дополнение к собственному названию, отсылавшему обычно к местоположению, имели добавление «колхозный») появились не только натуральные и несложно переработанные продовольственные товары, но и знаменитые в те годы «вареные» джинсы, которые даже не стыдно было носить. Эти джинсы, майки с напечатанными на них изображениями и непонятными надписями на английском языке, а также пластиковые пакеты «Marlboro», которые советский Минлегпром почему-то так никогда и не сумел произвести, зримо свидетельствовали, что наступили какие-то другие времена.

При этом продолжало действовать и принятое 22 июля 1986 года постановление Совмина «О мерах по усилению борьбы с нетрудовыми доходами», не только сохранялась, но и применялась уголовная статья о спекуляции, и слова, произносимые Горбачевым с официальных трибун, в основном оставались теми же: о социалистическом выборе, от которого «мы не откажемся».

«Связанные одной цепью»

В своей последней работе «Понять перестройку, отстоять новое мышление», опубликованной в журнале «Россия в глобальной политике» в августе 2021-го и изданной отдельной брошюрой (с комментариями других авторов) в 2022 году, Горбачев подтверждает: «Задача политической реформы сначала не ставилась», осознание ее необходимости пришло где-то в 1987 году.

«На первых порах преобразования могли быть направлены только на совершенствование существующей системы и проводиться в ее рамках, — пишет Горбачев. — Резкий разрыв с существующей „формулой власти“, политическим языком и традициями был невозможен. К этому было не готово подавляющее большинство общества, к этому не были готовы сторонники перемен, в том числе те, кто впоследствии перешел на самые радикальные позиции».

Горбачев признает некоторые собственные ошибки, в частности опоздание с реформой цен, которую надо было проводить на пике популярности в 1988 году, но только сильно постфактум. В течение того периода, когда он оставался у власти, Горбачев публично не признавал даже ошибочность антиалкогольной кампании, не говоря уже о безнадежной попытке спасти крупную промышленность, вместо того чтобы направлять инвестиции в то, что позже станет называться заимствованным (поскольку в СССР такого просто не могло быть) словом «стартап». Сами собой тихо умерли и госприемка, и Госагропром — не было никаких специальных постановлений и траурных мероприятий.

В течение как минимум первых двух лет Горбачев, пытаясь вытащить «всю цепь» советской экономики, хватался не за те ее звенья, которые позволяли бы это сделать. При этом он еще и объяснял всем, что вот-де сейчас мы еще чуть поднажмем, бросим пьянствовать и построим, наконец, какой-то правильный социализм. Назвать это самоуверенностью было бы слишком просто, хотя, конечно, и не без этого. Но в «мешке знания», который он получил одновременно с атрибутами власти, хранился только синдром ложного знания, подкрепленный 70 годами советской ненормальности.

Понимание сложности задачи приходило по мере того, как одно решение за другим еще больше ухудшало ситуацию в экономике, а постепенно расширявшаяся гласность (как свойство открытости, внутренне присущее самому Горбачеву) делала эти ошибки все более очевидными и формировала недовольство его действиями. Но слов «частная собственность» без дополнительных определений (трудовая, ограниченная и т. п.) Горбачев так и не произнес.