Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

К этому времени один из американских журналистов, работавших в Москве, уже нашел Нину Андрееву где-то в Петергофе, и стало известно, что письмо сначала было написано в другом виде, его помог редактировать опытный журналист, специально отправленный «Советской Россией» в командировку. Лигачеву на Политбюро пришлось признать, что он, даже если и не читал письмо до появления в газете, был в курсе подготовки публикации, а многие прямо обвиняли его в том, что именно он был ее инициатором.

Горбачев отмечает в воспоминаниях, что ему «всегда нужно было помнить об уроках Хрущева, о том, что с ним в конце концов произошло». По его собственным подсчетам, в тот момент в Политбюро он не опирался на твердое большинство: из 14 его членов к реформаторам он относил Яковлева, Медведева, Шеварднадзе, Рыжкова, Слюнькова «и еще пару человек под вопросом».

Жесткость его реакции на выходку Андреевой могла быть очень различной — соратники по Политбюро, внимательно следившие друг за другом, явно рассчитывали с помощью открытого письма сдвинуть Горбачева «вправо» (по тогдашней советской классификации). По сути, это была первая попытка реставрации, каких будет еще немало, пока они не завершатся путчем 1991 года; путчисты, как мы увидим в главе 26, тоже рассчитывали склонить Горбачева согласиться с их действиями. Не менее недели он, вероятно, советуясь с женой на их уединенных вечерних прогулках, определял собственную позицию.

Расклад сил в Политбюро оставался, судя по началу разговора на съезде колхозников, скорее фифти-фифти, но Горбачеву надо было понять, хватит ли у коллег, выдвигавших ему претензии в символическом поле, решимости отодвинуть его от реальной власти с учетом того, что уже происходило в стране. Кто из них был готов взять на себя риск продолжения или сворачивания реформ? Завещанный Лениным «демократический централизм» все еще действовал: Политбюро было готово взять ответственность за любые действия только коллективно, и в такой конфигурации позиция генсека становилась решающей.

А вот лист из блокнота, в котором, видимо, «закипая», Горбачев делал пометки уже в ходе заедания Политбюро

24–25 марта 1988

[Архив Горбачев-Фонда]

Почему он на этот раз не остался «в центре», как обычно делал до этого?

Предложение части выступавших считать письмо Андреевой таким же проявлением гласности, как нападки на социализм, и не допускать крайностей с обеих сторон оставляло ему такую возможность. Но тогда Горбачев потерял бы поддержку среди интеллигенции — на тот момент самой верной ему части советского общества. Уступив консерваторам, он потерял бы поле для маневра, поэтому нажим, оказанный на него «справа» произвел обратный эффект и заставил Горбачева сдвинуться резко «влево».

5 апреля, спустя еще 10 дней после Политбюро, в «Правде» появилась подготовленная Яковлевым и поправленная Горбачевым редакционная статья, в которой публикация «Советской России» (обе редакции находились в соседних зданиях) была прямо названа «манифестом антиперестроечных сил»: «патриот не тот, кто повсюду ищет внутренних врагов». Прижавшая было хвост интеллигенция не просто вздохнула с облегчением, а немедленно ответила шквалом новых разоблачений в демократических изданиях.

Сказав «а», надо было говорить и «б»: новый уровень гласности требовал создания институтов представительства, и это предопределило последующие политические реформы, хотя общество еще не было готово к ним.

Покаяние ветерана гласности

Горбачев в своих интервью не раз парировал упрек Александра Солженицына в том, что «все погубила горбачевская гласность», отвечая инвективой: «Если бы не гласность, Солженицын продолжал бы рубить дровишки в Вермонте». Он вполне равновелик Солженицыну, чтобы так иронизировать над ним, но, во-первых, это больше похоже на аргумент ad personam, неприемлемый в серьезной дискуссии, а во-вторых, Солженицын, насколько мне удалось доискаться, в такой упрощенной форме никогда этого не говорил.

Его мысль в автобиографических записках «Угодило зернышко промеж двух жерновов», которые публиковались в «Новом мире» в 1998–2003 годах, сложнее и глубже. Он не против «пиров человеческого общения», но замечает, что мало говорить — надо бы и что-то делать. «А кто-то — вывинчивается из вынужденного аскетизма — к коммерции: надо ловить, пока плывет! И такое наблюдение дотекает до нас: прежнее среди интеллигенции „лучше беден, да честен“ — что-то уже начинает блекнуть, не котируется».

Пусть и по-солженицынски витиевато, зато на редкость проницательно, находясь к тому времени уже 13 лет в изгнании, писатель еще в 1987 году (так датирована эта запись) подметил тенденцию, которую мы, так или иначе участвовавшие в перестройке в СССР, осознаем только значительно позже: под завесой «говорения» в общество и прежде всего в среду интеллигенции проникал дух стяжательства. Быть может, Солженицын не приемлет его с излишней категоричностью, но Горбачев-то скорее всего вовсе не видел этого «троянского коня» перестройки, как и большинство тех, кто поддерживал его реформы вполне бескорыстно.