Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

В штате «Комсомолки», куда я перешел на работу в 1989-м, но сотрудничать начал намного раньше, также было два официально прикрепленных офицера спецслужб (разумеется, не считая давно имевшейся там агентуры). И с ними мы тоже были на короткой ноге — один из них впоследствии стал министром рыбного хозяйства. Аналогичные прикрепленные сотрудники, в основном поощрявшие гласность, были в тот период внедрены во все крупные СМИ. Александр Любимов — знаковая фигура перестройки, один из создателей легендарной программы «Взгляд» — сын полковника внешней разведки, как и многие его коллеги на перестроечном радио и телевидении, изначально большинство из них работало на иновещании.

«Московские новости», ставшие флагманом перестройки, издавались АПН — Агентством печати «Новости», которое было практически легальной крышей советской зарубежной агентуры, и назначение главным редактором «МН» Егора Яковлева не могло не быть согласовано со спецслужбами. Александр Яковлев, бывший посол в Канаде, тоже осведомленный по должности, что такое агентурная разведка, одно время был дружен с Владимиром Крючковым — помощником Андропова, а до этого начальником ПГУ — внешней разведки КГБ. Новость об избрании Горбачева генсеком в феврале 1985 года Яковлев и Крючков узнали первыми от осведомителя Крючкова в Кремле и немедленно за это выпили. Именно Яковлев рекомендовал Крючкова — впоследствии главного организатора путча 1991 года — Горбачеву вместо Чебрикова на пост председателя КГБ.

Обилие такой информации указывает, что КГБ рассматривал гласность не только как угрозу советскому строю, но в горбачевский период и как поле своей деятельности. Понимая связь между властью и знанием, советские чекисты старались его контролировать. Возможно, это имело целью держать гласность под контролем и гарантировать возможность в какой-то момент ее свернуть. Но это оказалось иллюзией: многие «прикрепленные» сотрудники перевербовались, будучи изначально настроены прогрессивно, а напор гласности оказался таков, что его уже невозможно было удержать в котле советской цензуры — в какой-то момент она достигла степени свободы.

На радио «Свобода» у меня, помнится, был спор с Сергеем Адамовичем Ковалевым — легендарным советским диссидентом, заплатившим за право иметь собственное мнение семью годами лишения свободы и тремя годами ссылки под Магадан. Я убеждал его, что «права человека» надо предоставлять так же, как права на управление автомобилем, после обучения и сдачи экзаменов, а он мне объяснял, что это окажется так или иначе фашизм: все упрется в вопрос, кто будет принимать экзамены. Наверное, по большому счету его аргумент весомей, но предоставление гражданских прав «не обученным» обращению с ними советским людям произвело не только положительный эффект.

Не Сергей Адамович, хотя и избранный в 1990 году депутатом Верховного Совета РСФСР, а затем и Государственной думы, оказался у рычагов реальной власти — его деятельность на посту Уполномоченного по правам человека в РФ оказалась недолгой. Совсем другие люди извлекли дивиденды из свободы, в которую стремительно — слишком стремительно — превращалась гласность.

Многочисленные публикации о сталинских репрессиях открыли многим глаза и сломали советский диспозитив. Но это произошло не окончательно: он превратился в треснувший кристалл, сквозь призму которого вообще ничего в будущем нельзя было разглядеть. Поле опыта было перепахано, а горизонтом ожиданий стало то, что антрополог Юрчак справедливо квалифицировал как «воображаемый Запад».

Гласность, похоронив тормозившую развитие страны и человека в ней советскую идеологию, создала, однако, и условия для популизма, который похоронит, в свою очередь, и перестройку — об этом подробнее мы поговорим в главах 17 и 18. При демократии, разбушевавшейся в отсутствие демократических институтов, преимущество получили те, кто умел лучше и громче проклинать советскую власть. Она заслужила большинство таких проклятий, но умение громко и задорно кричать не тождественно компетентности и умению что-то создавать. Этой разницы мы тогда просто не понимали.

Получив в 1984 году удостоверение внештатного корреспондента журнала политической сатиры «Крокодил», очень довольный тем, что там не надо было никого хвалить, а только ругать и издеваться, я успел на закате советской власти ощутить власть. Каждая моя командировка и публикация могла закончиться выговором, а то и снятием с работы какого-нибудь директора завода или хоть заведующего детским садом, а кого-то могли и посадить. Чего там: красная сафьяновая корочка крокодильского удостоверения открывала даже двери ресторанов при гостиницах, куда в те годы за отсутствием мест невозможно было зайти поужинать. Но то была отраженная власть ЦК КПСС, органом которого был журнал «Крокодил» (да и любое другое центральное СМИ).