Миллион для Коломбины

И что она сейчас делает? Что думает обо всем этом? Сидит где-нибудь, как мышка, и боится нос высунуть из съемной квартиры. Вряд ли она уехала из Красноуфимска, она должна его дождаться, должна с ним встретиться! Возможно, она планирует чуть позже подкараулить его возле гостиницы. Записку оставлять не рискнет на ресепшне – в гостинице пахнет смертью и опасностью. Но если гостиница – единственное место в городе, где они могли бы пересечься, то почему же она тогда не подождала его где-нибудь поблизости? Знала же, что он вернется. Не могла не знать. Могла бы спрятаться и дождаться его возвращения. А когда увидела, что он подъезжает, уж нашла бы способ окликнуть его.

В буфете он разговорился с одним пьяницей, одолжившим у него сто рублей, и тот назвал адрес, где Григорий мог бы снять комнату. Одинокая женщина сдает комнаты приезжим, готовит им, печет пирожки на продажу (ходит, как по расписанию, каждое утро на вокзал, предлагает свои пирожки с яблоками и капустой пассажирам проезжающих поездов).

Уставший, с сильнейшей головной болью, Григорий отправился по адресу.

Женщину звали Клавдия, шустрая, с волосами, крашенными в радикально красный цвет, тетка лет шестидесяти с румянцем во всю щеку, в современных брюках и цветастой блузке, красивой, но застиранной, купленной, скорее всего, в местном секонд-хенде, она сначала изучала его своими маленькими голубыми глазками, но когда Григорий произнес заветные слова «я от Китайгородского» (эта затейливая фамилия незаслуженно принадлежала пьянице посреднику), она просияла и успокоилась. Входите.

Она сдала ему маленькую комнатку с широкой деревянной кроватью, платяным шкафом, журнальным столиком, на котором стоял большой старый телевизор, и креслом возле балконной двери. Над кроватью – репродукция с изображением роскошного розового букета в выкрашенной серебрянкой старой раме.

– Как вас зовут? Григорий? Очень красивое имя. Гриша, в стоимость комнаты входит и питание. Все очень просто – пирожки, картошечка, но когда проголодаетесь, сами поймете, что здесь, в этом городе, нет ничего вкуснее домашней обыкновенной еды. Все, что найдете на кухне, – кушайте, не стесняйтесь. Вы сколько здесь пробудете?

– Еще не знаю точно.

– Ну, ничего. Сколько бы ни жили, вам понравится. Располагайтесь, а мне пора на вокзал. Бизнес, знаете ли.

И хозяйка, нагруженная большой сумкой-термосом, ушла, оставив Григорию ключ.

Он принял душ в маленькой тесной ванной комнате, использовав пахнущий грейпфрутом хозяйский гель, и лег спать.

Проснулся глубокой ночью. Уставший организм взял свое. Выспавшийся, с легкой головой, избавленной самой природой от боли, он на цыпочках вышел из комнаты, проследовал на кухню, включил свет и увидел на столе ужин, прикрытый салфеткой, – макароны по-флотски, салат из помидоров, графин с вишневым компотом. Да, Клавдия была права, если бы ему предложили сейчас, голодному, выбрать ресторанный бифштекс или эти домашние макароны, он выбрал бы последнее. Подогрев ужин в микроволновке, он поел и вернулся к себе в комнату.

Вот как могло такое случиться, что он сам себя загнал в угол? Нет, ему не было жаль денег. Столько, сколько он зарабатывал, ему хватало на сытую и комфортную жизнь. К тому же это были не его деньги. Его беспокоило многое. Во-первых, у Нади могли возникнуть проблемы с деньгами. Их могли украсть или Надя могла их потерять. Во-вторых, она наверняка переживает, что сбежала из гостиницы, и если не сумела найти способ с ним связаться, значит, сама попала в сложную ситуацию. К примеру, она могла увидеть убийцу Жанны, то есть стать свидетелем, и потому сбежала куда глаза глядят, чтобы только не попасться. И тогда уже ее ничто не сможет заставить вернуться в гостиницу.

В-третьих, она могла реально попасть под машину, выбежав из гостиницы. И сейчас лежит в реанимации. Почему-то в голову лезли самые нехорошие мысли.

Он снова разделся и лег в постель. Закрыл глаза, и тотчас перед ним замелькали лишенные всякой последовательности фрагменты увиденного за последние пару суток. Поплыли лица михайловских кредиторов, физиономии полицейской гоп-компании, затененные малоосвещенным холлом гостиницы, смазанный натюрморт из вокзального буфета, лицо мертвой бомжихи Наташи…

И вдруг он буквально подскочил на кровати. Схватил телефон и, забыв про время, позвонил Гурвичу. Гурвич – как он мог забыть про него? Это же надо было так закружиться в Михайловске, раздавая деньги налево и направо и думая исключительно о Наде, о ее нежных губах, о том, как он вернется, чтобы сжать ее в своих объятиях, чтобы он напрочь забыл о своем местном шпионе, о человеке, который мог бы ему реально помочь в делах!

Удивительно, но тот почти сразу взял трубку. Словно ждал его звонка.

– Петр Родионович, простите ради бога, что так поздно…