Милосердие смерти

Обед закончился, при прощании я поцеловал ручку Элле, и вдруг почувствовал какую-то волну, какой-то импульс. Мы посмотрели в глаза друг другу. Мы посмотрели и увидели то, что каждый хотел…

Элла была крайне сдержанна в эмоциях, но отдавалась мне всегда самозабвенно, как в последний раз. Наши встречи были не так часты и абсолютно не тяготили меня и мою совесть. Но потихоньку процесс стал набирать обороты.

«Мы посмотрели в глаза друг другу. Посмотрели и увидели то, что каждый хотел…»

Однажды Элла принесла мне приглашение на конференцию в Ницце, с билетами и резервацией в гостинице. Пять дней в начале мая на Лазурном Берегу, с прекрасной и умной дамой были просто невероятны. Мы наслаждались утренним бризом, сидя за завтраком на веранде. Мы гуляли по набережной. Мы мотались в Монако, мы ужинали в Вентемилье, играли в казино в Ментоне. И, конечно же, любовь, любовь, любовь…

Ночью, проснувшись в громадной постели Эллы, я думал: «Интересно, какую цель ты преследуешь, красавица? Я же еще не в той степени маразма, чтобы верить в твою льстивую белиберду. У тебя все нормально, моя прекрасная олигархочка: ты умница, у тебя за плечами Гарвард и МВА, ты красива, успешна, богата (по-настощему богата, а не как я); у тебя муж, дети и куча поклонников. Я, конечно, парень ничего, но все же мы на разных уровнях. Абсолютно.

А может – паранойяльная идейка – ты агентша (ФСБ, ЦРУ, ГРУ, БНД, МОССАД – нужное подчеркнуть) и просто сладкая приманка? Но уничтожить меня при моих командировках проще простого. Компрометировать – так на мне пятна ставить негде. Тогда зачем ты, зачем рядом, зачем эта грубейшая лесть с придыханием… Как говаривал один Великий – НЕ ВЕРЮ!

Возвращаясь в Москву, я вдруг подумал, что это капитальный путь к предательству жены. И подумал, что хватит, пора завязывать. И потом, Исаакович – парень серьезный, да и муж Эллы не простой перец. А то найдут хладное тело мое в одной из подворотен Москвы…

После свиданий на Лазурном Берегу с Эллой мы не виделись месяца два. Нет, перезванивались, болтали в скайпе, но воочию встретиться было все как-то недосуг. Однако перед моим отпуском – а я собирался с женой на машине прокатиться по Скандинавии – она позвонила с просьбой увидеться.

«Десять недель. Я решила рожать».

Тон ее был очень серьезный, и я уже предугадывал тему разговора. Видно, наступила пора прощания: она наверняка поблагодарит меня за прекрасно проведенное время, попросит меня не обижаться, но больше ее не беспокоить. Я изображу горе, в моем взгляде блеснет слезинка, и… мы радостно расстанемся. Все, наш кратковременный роман умер. Да здравствует новый роман!

Элла, как всегда, была безумно красива и изящна. И я уже подумывал, как отыграть ситуацию обратно и продолжить наш роман, но вдруг прозвучало:

– Антон, я беременна, десять недель…

Ревизор, немая сцена.

– Надо полагать, отец – я?

– А кто же еще? Кроме тебя, у меня уже год никого не было.

Так, еще одна вводная. Значит, я стал единственным мужчиной в ее жизни.

– Что будем делать? Ты с кем-нибудь советовалась?

– Ты же понимаешь, что я могу обсуждать это только с тобой. Не с мужем же мне об этом говорить.

Я молчал. Проносились вихрем мысли о разрушенной моей семье и золотой клетке нового брака. В душу закрадывался ужас.

– Ты знаешь, любимый, я решила рожать. Пусть у Сонечки будет брат. Что родится мальчик, я просто уверена. Что касается тебя, то, как ты понимаешь, это полностью мое решение, и оно тебя ни к чему не обязывает. Я буду рожать в Швейцарии. Мой муж готов принять моего ребенка, но я все равно с ним разведусь. Вот так, мой милый. Что же ты молчишь?

Повисла пауза.

– Элла, ты же понимаешь, что это решение должно быть обоюдным. Десять недель – еще не срок. Так что давай подумаем.

– Я твердо решила, что этот ребенок будет жить. Я не позволю его убить.

– Хорошо, тогда дай подумать мне. Я позвоню.

На том и расстались.

Я медленно брел по улице и думал: «Тварь я последняя, что же я натворил?»

И это не было игрой артиста для своего внутреннего театра, это были мысли правдивые и горькие. Наверное, я был так честен с собой в первый раз.

«Доигрался. Как дальше жить? Как перенести все это? Я сам разрушил свой внутренний, гармоничный мир, испепелил его… И теперь – как жить? Господи! Как? Вокруг не останется ни близких, ни друзей… Я всех предал сам, а они еще не знают об этом, они даже не догадываются, что я предал их, что я убил самое дорогое, что было у меня. Как дальше жить в этом грязном, вонючем болоте обмана и подлости, моей подлости? Господи! Скольких людей, которые любят и обожают меня, я предал! Сколько страданий и болей я им принесу… Но самое главное – я убил свою душу, я убил и предал самого себя…»

Я шел и прекрасно понимал: все то, что свершилось, – это безвозвратно и окончательно. То, что я совершил, не имеет сроков давности. Я просто перечеркнул всю свою жизнь. У меня не осталось более ничего. Ничего не осталось.