«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Здесь чрезвычайно важна роль алкоголя как осознанного способа стимулирования творческой активности и сублимации сексуальных импульсов. Это справедливо и в отношении творчества Шинкарева. В небольшом очерке «Алкоголь» (2008) Шинкарев вспоминает: «Недавно на презентации <…> я, как всегда, пью минеральную воду. Вокруг люди добрые пьют водку <…>. Очередной раз отхлебнув из пластмассового стаканчика, я понял, что перепутал, взял чужой стакан, и во рту у меня водка. В смятении я принял такое решение: не выплевывать при всех, а пойти в туалет промыть рот». Время как будто замедляется, а потом замирает на блаженное мгновение, в которое «каждая молекула алкоголя, проникшая в меня, несла светлую, очищающую волну радости, здоровья, таланта — всего того, что я потерял за девять лет полной трезвости, дурак, сколько времени зря упущено!» Выплюнув водку, Шинкарев размышляет о том, что мнение, будто «алкоголики непродуктивны и неработоспособны», опровергается «собраниями сочинений Фолкнера и многих других алкоголиков»[238]. Автор отмечает роль алкоголя как катализатора творческого процесса (подобно опиуму для Томаса де Квинси) и важного структурного элемента в «митьковском» групповом нарративе. Кроме того, в книге «Митьки» Шинкарев намекает на сексуальную подоплеку «митьковского» алкоголизма, на его мифологический подтекст, связанный с поиском Вечной Женственности: «митек» мужского пола переносит свое либидо на «бисерные кошелечки» женщин, покупающих ему выпивку[239]. Даже сам акт приобретения алкоголя приобретает эротическую окраску: необычное внимание к текстуре кошельков («бисерные») наводит на мысль, что они как бы заменяют собой половые органы «сестренок». В совокупности все эти противоречивые сигналы о гендерном равенстве, которое превозносят «Митьки», позволяет говорить об их групповой идентичности как о расширенном художественном перформансе.

В творчестве участников группы встречаются рассуждения, позволяющие понять контекст тех малопривлекательных проявлений социального паразитизма, которые описываются в некоторых шинкаревских анекдотах. Сам он поясняет, что алкоголизм являет собой тотальную форму свободы лишь в том смысле, что происходящее при этом стирание границ вплотную приближает к состояниям инфантильности и самоуничтожения. В главе «Митьков» (1985) под говорящим названием «С утра выпил — весь день свободен» пьянство названо «тотальной обороной»: «Ведь когда пьешь, нет необходимости исполнять судьбу, и обороняться, значит, нет нужды. Да и оборонять нечего»[240]. Сам выбор слов уже о многом говорит русскому читателю. Глагол «оборонять» имеет выраженные военно-стратегические коннотации и, как правило, не используется для обозначения словесной и даже физической самозащиты; выражение «исполнить судьбу» перекликается с разными метафизическими трактовками понятия судьбы из русской культуры XIX и XX веков. Во-первых, само понятие судьбы может выступать своего рода признаком якобы «великого, но трагического» человека, которому свойственны, по словам Тургенева из его «антилермонтовского» рассказа «Стук… стук… стук!» (1870), «обожание Наполеона, вера в судьбу, в звезду, в силу характера, поза и фраза»[241]. От таких эгоистических иллюзий «Митьки» категорически отказываются, ибо они «никого не хотят победить» и «всегда будут в говнище»[242]. Во-вторых, в «митьковском» контексте, как и, например, в программе Четвертой симфонии Чайковского или в поэме Лермонтова «Демон», судьба воспринимается еще и как приказ, исходящий от некоей неумолимой силы, которая проявляет себя в повседневной жизни. В такой трактовке (отчасти политической) судьба предстает властью произвола, от которой мы должны душевно или духовно освободиться. В-третьих, идея исполнения судьбы перекликается с противоречащими «митьковской» этике советскими лозунгами о (пере)выполнении экономического плана или о завершении определенной стадии историко-диалектического развития. Таким образом, алкоголь становится инструментом сопротивления нормативным советским ценностям, помогает ощутить себя деятельным субъектом, причастным к такой ценностной системе, которая выходит за пределы нации и страны. В очерке «Алкоголь» Шинкарев, одобрительно отметив Юнгово определение алкоголизма как «взыскания целостности», утверждает: «жажда настоящего алкоголика — это эквивалент духовной жажды, которой горели высочайшие светочи…».