«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо вновь обратиться к восхвалению алкоголя в раннем творчестве группы, последовательно преломляемому сквозь призму рассмотренной в предшествующей главе гендерной политики. Тот факт, что Ольга Флоренская выступает бессменным воплощением женского гендера, позволяет говорить об отношениях конкуренции между ней и Шагиным, поскольку в контексте движения оба они являются властными фигурами. Шинкарев сообщает, что для превращения в «сестренок» или «Оленек» «девки» должны выдержать испытание: «они должны устроить митьку достойную оттяжку, да не одну»[233]. Изначально подчиненный характер этой роли, предполагающей услужливость со стороны «девок», компенсируется подчеркнутым представлением о товарищеском сотрудничестве участников и участниц движения. Ярким примером таких отношений служит совместное стояние в очереди за спиртным.

Эта перспектива создания асексуального содружества принципиально важна для понимания духовного смысла алкоголизма в мировоззрении «Митьков». Алкоголь представляется им источником художественного вдохновения и путем к «братанию». Однако указанные отношения выглядят явно асимметричными, поскольку женщины в «митьковских» текстах не участвуют в возлияниях, а их функция ограничивается преимущественно потворством мужскому пьянству. Секс же «Митьки» рассматривают как яблоко раздора (или запретный плод) в райском саду, силу, которая делает «братские» отношения мужчин и женщин невозможными. Кроме того, в текстах Шинкарева и Шагина прослеживается имплицитное признание недостатков гендерного устройства группы, при котором женщинам отводится роль «спонсоров», снабжающих «митьков»-мужчин деньгами на выпивку. Становясь на неожиданно феминистические позиции, оба признают несовместимость эксплуатации со здоровой эротикой. В одном шутливом тексте журналистки Наталии Шуляховской 1992 года, по содержанию и интонации напоминающем «Митьков» Шинкарева, сообщается, что участники движения избегают «эротики» по двум причинам. Во-первых, «иначе просто не выжить», ведь вытекающие из эротизма ревность и насилие нарушили бы и без того хрупкое равновесие внутри коллектива, состоящего из очень разных людей. Стереотипный образ рок-группы на грани между юностью и зрелостью оказывается чрезвычайно близок мифотворчеству «Митьков». Здесь вспоминаются слова Йоко Оно о начале любовных отношений с Джоном Ленноном: «Я просто переспала с приглянувшимся парнем, а наутро вдруг заявились эти трое и укоризненно на меня уставились»[234]. Во-вторых, половое воздержание и андрогинность важны из творческих соображений: «Надо направлять либидо на что-нибудь полезное — картины рисовать, например» (Шуляховская, «Митьки и секс»); «Митек делается свободен от греха не истерическим отворачиванием, не с пеной тоски — а со смехом и жалостью. И пусть это отпугнет колеблющихся неофитов движения, но недаром глава Фила „Митьки и секс“ так кратка: „Митьки не сексуальны“, — без всяких проклятий, а просто есть вещи поинтереснее» (Шинкарев, «Митьки»)[235]. Алкоголь выступает здесь в особой роли антиафродизиака, обеспечивающего высокую степень сублимации, а также суррогата физической близости, напоминающего об обмене телесными жидкостями. В одной шагинской зарисовке описывается, что, когда какая-нибудь подруга признается Шинкареву в любви, тот выпивает водки, чтобы поскорее впасть в беспамятство. «Что с ним делать, с пьяненьким?»[236] — резонно замечает Шагин. Анекдот этот предваряется квазифрейдистским уподоблением «митьковского» пьянства умерщвлению плоти святым Сергием Радонежским, якобы отрубившим себе руку: алкоголь становится, таким образом, инструментом «самооскопления». Подобно игле, бутылка выступает средством определенного контроля над собственным телом, освобождает его от ограничений, накладываемых «Сверх-Я». В приведенном примере потакание пагубному пристрастию означает — вопреки очевидной логике — самоотречение. В то же время Шагин настаивает, что «эротика митьков напрямую связана с алкоголем»[237]. Но из чего складывается эта особая эротика?