Мой личный врач

– Потому что здесь схлестываются интересы многих могущественных людей, организаций и даже государств. Так что на словах Антону обещают инвестиции и государственную помощь, а на самом деле пошумят-пошумят, а потом все тихо спустят на тормозах, и при этом многие хорошо нагреют руки. А на компьютерах, которыми мы пользуемся, будет по-прежнему написано «Интел инсайд».

– Вы какой-то пессимист, однако!

– Нет, я оптимист, просто хорошо информирован. Так что единственное, что может сделать мой внук путного, так это продать свое ноу-хау за рубеж, например в Китай, там ребята деловые, сразу все раскрутят. Однако он об этом даже думать не желает, потому что ему, видите ли, за державу обидно. Вот я ему и говорю: дождешься, что ловкие люди выкрадут твою технологию, продадут ее в тот же самый Китай, и останешься ты на бобах.

– А что, такое возможно?

– Уж чего-чего, а воровать у нас умеют, – усмехнулся Дмитрий Александрович.

Закончив массаж и получив шоколадку в качестве гонорара, я отправилась на свое рабочее место.

Когда я вошла в комнату Веры Дмитриевны, там пребывала домоправительница, обсуждавшая с хозяйкой какие-то проблемы, касающиеся дня рождения Алисы. Выглядела Агнесса Николаевна неважно. Пол-лица закрывали темные очки, щеки были чрезмерно бледны и несколько одутловаты, движения замедленны, пальцы, когда ей приходилось что-то записывать в своем блокноте, дрожали. Диагноз был простой: тяжелый абстинентный синдром.

Клятва Гиппократа и простое человеческое сочувствие (как же, плавали, знаем) заставили меня пойти в свою комнату и вытащить из рюкзака блистер с метадоксилом. Когда Агнесса уходила от Веры Дмитриевны, я сунула ей в руку лекарство.

– Рекомендую. Великолепное средство. Проглотите две таблетки, не разжевывая, запейте водой, и через час будете как огурчик.

– Спасибо, – с чувством поблагодарила меня домоправительница, – а то я вчера после нашего с вами разговора очень расстроилась, вспомнила Машу и несколько увлеклась антидепрессантами.

– Надеюсь, вы их не смешивали?

– Если бы!

Наш негромкий разговор вызвал интерес у Веры Дмитриевны.

– И о чем вы там, девушки, шепчетесь?

– О последствиях употребления антидепрессантов, – сказала Агнесса.

– В наше время, – заявила, мило улыбаясь, старушка, – был простой рецепт: лечить подобное подобным, как советовал Воланд.

Агнесса Николаевна тяжело вздохнула и поспешила убраться из комнаты.

Вера Дмитриевна проводила ее изучающим взглядом и обратилась ко мне:

– Насколько я знаю Агнешу, для нее подобное состояние не характерно. Вы не в курсе, что ее подвигло на такие мучения?

– Нет, не в курсе, – ответила я честным голосом: мне не хотелось говорить моей подопечной о причине «недомогания» домоправительницы, чтобы она не разнервничалась, вспомнив о посетившем ее привидении.

Дабы отвлечь ее от этой темы, я предложила немного походить по комнате. Она захныкала, но я была неумолима: поставила перед кроватью ходунки и, поддерживая Веру Дмитриевну за талию, заставила ее встать на ноги.

Когда мы завершали свой медленный променад, возвращаясь от балкона к кровати, в комнату вошел хозяин дома. Увидев мою пациентку на ногах, он похвалил ее:

– Мама, ну, ты молодчина!

– Это не я, это Персик.

– Какой еще Персик?!

И Вера Дмитриевна принялась рассказывать ему о «персикотерапии» и о том, как она благотворно действует на ее самочувствие. Дело закончилось тем, что мне пришлось тащить полусонного кота из моей комнаты и предъявлять господину Шадрину. Тот его одобрил и даже почесал за ушком, на что культурный Персик вежливо мурлыкнул, но, смекнув, что угощения не предвидится, потерял к происходящему интерес и принялся сосредоточенно умывать мордочку.

Уходя, Антон Зиновьевич поцеловал мать и сказал ей:

– Я вечером вылетаю в Мюнхен, но про твою просьбу помню и выполню ее, когда вернусь.

– А когда вернешься?

– В пятницу утром.

– Очень хорошо. Вот в пятницу и устроим фотосессию.

Господин Шадрин хмыкнул и, несколько театрально изобразив покорность судьбе, обратился ко мне:

– Лиза, это всё вы виноваты.

– Я?!

– Мама считает вас классным фотографом и отдает меня вам на растерзание. А я отказаться не могу, потому что она шантажирует меня тем, что мой отказ плохо скажется на ее здоровье.

Довольная Вера Дмитриевна энергично погрозила ему пальцем:

– Нечего жаловаться, Антоша. Потом еще сам мне спасибо скажешь.

Что ей ответил сын, я не расслышала, потому что именно в этот момент пазл, над которым я ломала голову уже вторые сутки, сложился, и я поняла, каким образом лоскуток розовой шали оказался на колючках опунции.

Я настолько была ошарашена своим открытием, что не заметила, как за господином Шадриным закрылась дверь, и тупо глядела на Веру Дмитриевну, которая что-то мне говорила.

– …видите, он у меня послушный, – достиг моего сознания конец фразы. Потом она замолчала и как-то странно посмотрела на меня. – Лиза, вы меня слышите? Что с вами?

Я тряхнула головой, сделала глубокий вдох и сказала первое, что пришло в голову:

– Я просто пыталась представить себе, в каком интерьере Антон Зиновьевич будет выглядеть наиболее органично.