Мои воспоминания (в 3-х томах)

   Этот кусок жизни, трепещущий негодованием, можно сказать, облитый кровавыми слезами, был вместе с тем последней степенью художественной формы. Как эти люди, из деревни, которые дальше своей губернии вряд ли когда бывали, как могли они, попав в столицу, в кабинет министра, как могли они прочувствовать, объять и оценить эту обстановку и этих людей и так свои впечатления передать? Вижу, как они ехали, как извозчиков на вокзале наняли, как из-за угла Знаменской их обдало дробным "пуканьем" перестрелки, как приехали в министерство, дожидались и наконец вошли к нему. "Сидит это у стола, косматый, перед ним всё бумаги, а вокруг него всё телефоны -- и направо телефон, и налево телефон, и под столом телефон. И он это трубку за трубкой берет и к уху прикладывает. Одну возьмет -- нет, не та; другую возьмет -- опять не та. "Что такое, говорит, все не та?" Третью трубку -- и опять не та. "Ну, говорит, нехай, пущай подождут". А на вопросы наши все ничего. "Некогда, говорит, так занят, так занят..." Да чем же, говорим, заняты, коли в наше дело не вникаете? Говорит, -- всей Россией занят, а не то что ваше дело. "А мы-то, говорим, не Россия разве?" Ведь встал, прощаться стал, ей-Богу! А мы как обступим, да за грудки его держим, ну, он тут сказал, что даст распоряжение. А даст ли, да какое, кто его знает?..

   Так хлестала народная мудрость этих проходимцев, мявших в руки народные судьбы. Они вышли из министерства, побежали на вокзал, уже не по Невскому, а "проулками", Чернышевским мостом; добежали, едва-едва поспели. Пробирались по вокзалу, мешков навалено, людей видимо-невидимо. Наконец в вагон вскочили, сели, перекреститься не успели, как тронулся поезд... То, что я передаю, есть лишь жалкое приближение, но когда я у нас в союзе на общем собрании это рассказал -- народу в зале судебных заседаний было много, -- нарастал и разразился такой неудержимый смех, что я был вынужден для перехода к существу доклада сказать: "Да, господа, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно".

   В то время возникла в Борисоглебске маленькая газетка (не помню, как называлась); в этой газетке я писал по вопросам современности, обыкновенно в разговорной форме и стараясь переводить серьезные общественно-экономические вопросы на почву домашне-обывательских интересов. Дорого бы дал, чтобы иметь сейчас под рукой эти мои статьи: в них жизнь момента сказывается с большей яркостью, чем та, на какую способна моя память... Бывали рассказы и юмористические. Один из них был построен на том, что мне передала Элеонора Осиповна Гусева. Назывался рассказ "Булка".

   "Софья Васильевна сидела за самоваром и шитым полотенцем обтирала ложку.

   Против нее, едва видный из-за стола, сидел ее восьмилетний крестник Ванька, деревенский мальчишка. Уже с пятилетнего возраста он приходил по праздникам из деревни с "поздравлением". До переворота мать говорила ему: "Ну, Ванятка, ступай завтра к крестной барыне". После переворота она стала говорить: "Ступай, Ванятка, завтра к этой самой крестной"...

   -- Что же ты не в том пальтишке пришел, что я тебе подарила?

   -- А мать яо прадала.

   -- Вот как. А она мне говорила, что так тебе пальтишко нужно.

   -- На што оно мне, когда у меня свое было. А мать яо прадала, семь с полтиной взяла.

   Он, чуть не лежа на столе, дул в блюдечко и, длинным взглядом скользя по клеенчатой скатерти, смотрел на "эту самую крестную".

   -- Ну, что у вас на деревне нового?

   -- Новава ничао, а только скоро будем их бить.

   -- Кого это?

   -- А буржуев.

   -- За что же их бить-то?

   -- А за то, что буржуи.

   Он усиленно жевал вкусную булку, и трудно было даже отличить, что было ему вкуснее, -- булка или слово "буржуй".

   -- Как же вы их будете бить?

   -- А из ревальверта. А когда не довольно, тогда еще и спинжалом его.

   Он поставил сухое блюдечко и пальцем провел под мокрым носом.

   ...В ту ночь Софья Васильевна видела во сне, что, кушая булку, она накололась на кинжал..."

   Большего не помню. Помню лишь, что в словах мальчика слово "буржуй" проходило во всех падежах. Рассказ этот, как сказал, списан с натуры. Он рисует атмосферу и разговоры, среди которых росли тогда крестьянские дети...