Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918

Я всегда рассматривал Болгарию как наиболее важный фактор на Балканах, и с учетом новой ситуации, сложившейся после начала Русско-японской войны, мне бы особенно хотелось освободить ее от чрезмерной зависимости от России. Поэтому, вручая князю Фердинанду свои верительные грамоты, я, с разрешения лорда Лэнсдоуна, отметил тот сочувственный интерес, с которым правительство его величества следило за моральными и материальными успехами его страны, и подчеркнул его дружественные чувства к народу Болгарии. Однако, учитывая, что князь крепко держал международные связи своей страны в собственных руках и при этом был наиболее благосклонен к тем, кто умел польстить его самолюбию, взаимопонимание между правительствами могло быть достигнуто лишь при условии, что Сент-Джеймсский двор будет с ним на дружеской ноге.

Перед отъездом из Англии я удостоился чести быть приглашенным в Виндзор на несколько дней, и там я постарался убедить короля Эдуарда передать со мной дружественное послание князю Фердинанду, которое способствовало бы успеху моей миссии. Король, однако, остался непреклонен. «Передайте князю, – сказал он, – что я помню о нашем родстве, но пока он не откажется от своей теперешней двуличной политики, он не может рассчитывать на мою поддержку». Столь едкое замечание нельзя было назвать ободряющим, и я совершенно растерялся, когда на обеде, данном в мою честь вскоре после моего прибытия в Софию, мне нужно было отвечать на тост за здоровье короля, произнесенный князем в очень дружественных выражениях. Я не решился нарушить теплую атмосферу этого вечера, передав слова его величества полностью, так как это произвело бы эффект разорвавшейся бомбы. Поэтому я воспользовался упоминанием его величества о liens de parentè (родственные связи – фр.) между ним и князем и, порассуждав на эту тему, в заключение произнес несколько добрых слов о князе и Болгарии, не указывая точно, выражаю ли я мнение короля или свое собственное.

Когда я сел, князь Фердинанд тепло пожал мою руку и заметил: «Дела обстоят не так плохо, как я думал». После минутного молчания он добавил: «Feu Lord Salisbury m’a toujours traitè en assassin de Stambulof» («Покойный лорд Салисбери всегда считал меня убийцей Стамболова» – фр.). Я начал слабо протестовать, но тут мне, к счастью, пришло в голову передать князю в чуть подправленной и смягченной форме историю, связанную с визитом его высочества в Лондон во время празднования шестидесятилетия восхождения на престол, рассказанную мне лордом Сандерсеном. Лорд Салисбери, заметил я, был невысокого мнения о ближних и предпочитал не тратить время на бесполезные, по его мнению, разговоры. Когда ему было указано, что он должен нанести визит его высочеству, он привел множество причин, по которым этого делать не следовало, и только оказанное на него давление вынудило его в конце концов согласиться. Он вернулся, однако, совсем в другом расположении духа и в своем разговоре с лордом Сандерсеном отозвался о его высочестве, приведя высказывание Наполеона после его встречи с Гете: «Voilà un homme» («Вот это – человек» – фр.). Князь был счастлив и больше уже не говорил о том, что его считают соучастником убийства Стамболова. Но он не был бы так доволен, если бы я рассказал ему, что к словам «Вот это – человек!», действительно произнесенным, его светлость добавил: «Но я бы не хотел быть его премьер-министром!»

Хотя подписание турецко-болгарского соглашения помогло ослабить напряжение, обстановка в Софии была крайне наэлектризована, и ни одной зимы не проходило без часто повторяющихся предупреждений, что, как только на Балканах сойдет снег, мы станем свидетелями начала войны, о которой так долго говорилось. В тот момент болгарское правительство активно стремилось к проведению обещанных реформ и в то же время было намерено оказывать сдерживающее влияние на лидеров повстанцев. Дезорганизация, царившая в рядах комитетов, подорвала силы македонских болгар. Воспользовавшись этим, греки наняли на Крите и в Греции отряды, которые при попустительстве местных турецких властей нанесли сокрушительные удары своим болгарским соперникам. Их главный «подвиг» – уничтожение весной 1904 года македонской деревни Загоричане, почти все жители которой были зверски убиты, – вызвал серьезные антигреческие настроения в Болгарии и привел к закрытию почти всех приходов, принадлежавших Константинопольской православной церкви.